Показать сообщение отдельно
  (#18) Старый
Аринка Аринка вне форума
участник
 
Аватар для Аринка
 
Сообщений: 2,503
Регистрация: 01.06.2011
Адрес: Mainz
По умолчанию 24.03.2013, 23:53

- Да пребудет с тобою рука Семицветной, любезнейший мой Каинам! - холеные щеки Нимрода расплылись в радушной улыбке. Каинам молчал. Не отвечать же, как полагается: «Слава Владычице!», право слово. – Ты как раз вовремя, я вот-вот собирался обедать. Эй, там! – правитель трижды хлопнул в ладоши, - пошевеливайтесь, твари ползучие! Царь голоден.

- Чувствуешь запах? – Нимрод с наслаждением втянул ноздрями воздух. – Как бы ты назвал его, а, певец?

- Да, чувствую, - ответил Каинам. – Запах смерти.

Нимрод в ответ недовольно поморщился.

- Плохо, певец, очень плохо. Высокопарно, беспомощно, а главное – неверно. Ну сам посуди, разве смерть – отвратительная штука сама по себе, согласись - разве может быть у нее такой запах?! Такой, - он на мгновение запнулся, подбирая слова, - такой пьянящий, будоражащий... такой живой, будь я проклят! – Слово «живой» он произнес с особым, сладострастным нажимом; одновременно с этой тирадой его желудок издал в знак согласия булькающий звук. – Вот видишь, - благодушно улыбнулся Нимрод, – ничего не могу с собой поделать; этот запах будит во мне просто волчий аппетит.

- Ты чудовище, - сказал Каинам.

- Ну что ты, друг мой, Семицветная с тобой, какое я чудовище? - Нимрод был бы само радушие, если бы не его обычный бесстрастно-цепкий взгляд. Его глаза никогда не менялись – ни разу на его, Каинама, памяти. Лицо царя могло принимать любое, самое медовое или самое неистовое выражение, он мог осыпать милостями или метать громы и молнии, но глаза всегда были теми же – зеленовато-серыми, колючими и цепкими, как репейник. - Чудовищ измысливают люди, когда от невежества, когда от избытка праздной мудрости. Я же всего лишь скромный правитель великого царства и смиреннейший из слуг Всевидящей, по мере своих слабых сил старающийся исполнять её волю.

- Ну наконец-то! – это слугам, торопливо подающим на стол. – Как раз вовремя, чтобы не дать царю и его досточтимому гостю подохнуть с голоду, клянусь покрывалом Владычицы! Угощайся, любезнейший Каинам. – уже спокойнее, искусно пропуская легкий след досады на нерасторопность слуг в общий гостеприимный тон.
Каинам хотел было отказаться, но волнения прошлой ночи и лишения последних полуголодных лет дали о себе знать – от запахов пищи ноги подкашивались, и страх упасть в голодный обморок взял верх над гордостью. Все, что он смог себя заставить – не набивать рот слишком поспешно. И не разговаривать излишне почтительно.

- Догадываешься, зачем я тебя позвал? – спросил Нимрод, оторвав зубами кусок жареного на вертеле барашка.

- Решил попрощаться перед тем, как отсечь мне голову? Не думал, что ты сентиментален, мой царь.

В ответ Нимрод со скорбным упреком покачал головой.

- Нет, вы, стихотворцы, все же удивительный народ. Уметь единым взглядом проникнуть за край небесной тверди, в десятке слов, как в пригорошне, уместить всего человека, и еще в двух десятках – все остальное мироздание, хозяйничать в прошлых и грядущих веках, как в собственной кладовой, и при этом годами – годами! – не замечать, что творится у тебя под носом – для этого нужен особый дар! А всего удивительнее то, что эта куриная, чтоб мне сдохнуть, слепота нимало не мешает вам слыть провидцами и знатоками человеческой души! – Нимрод перевел дух. – Да станет тебе наконец известно, милейший мой Каинам, что в хранимом владычицей Сеннааре давно уже не казнят с пролитием крови! Костер или удавка – намного лучший способ покарать преступника, так решила Семицветная и, правду сказать, таково и мое мнение. Согласись, друг мой, что горящий в пламени враг – зрелище значительно более волнующее, чем умирающий в мгновение ока от железа. Волнующее, и в тоже время успокаивающее: ведь пока смотришь, как мучительно умирает другой, сам ты в безопасности – ведь благодаря его огромной вине твои мелкие грешки не привлекли внимания царя, этого всевидящего ока Владычицы, и остались безнаказанными; а стоя на площади среди таких же счастливцев, не натворишь ничего предосудительного. Вдумайся только, Каинам: самой своею смертью преступник приносит пользу во искупление своего проступка – это ли не утешительно! Не говоря уже о том, что я вынужден был избрать такой способ казни как единственный, отвечающий моим целям не только как царя, но и как слуги Семицветной.

- Вам виднее, тебе и твоей семицветной, - Каинам раздраженно пожал плечами. – Только настоящим сластолюбцам дано смаковать столь тонкие различия убийства. У меня вкусы более грубые, и по мне так конец все равно один – от меча или от огня.

- Увы, друг мой, но наше с тобой мнение на сей счет не стоит обглоданной кости. Твой Бог полагает иначе и мне приходится с ним считаться.

- Что ты хочешь этим сказать?

- «Я взыщу вашу кровь, в которой жизнь ваша, от всякого зверя, взыщу душу человека от руки человека, от руки брата его; проливающий кровь человека – кровь его прольется...» - размеренно, сквозь зубы процедил Нимрод. – Это Его слова, не мои и даже не Семицветной. Это для Него имеет значение, как именно отнять у человека жизнь. А значит, и нам не стоит об этом забывать, не так ли, достопочтенный Каинам?

- Ты лжешь, Нимрод, и ты сам это знаешь! Бог запрещает отнимать жизнь у человека, и неужели ты рассчитываешь, что кровь убитых тобой и по твоему приказу не станет вопить к небу лишь оттого, что осталась стынуть в их жилах?

- Что я слышу, Каинам? Ты берешь на себя смелость говорить, что твой бог сказал совсем не то, что думал? Или может быть, ты хочешь указывать богу, какими словами ему следует обьясняться с человеком?! Еще немного, и ты, чего доброго, начнешь поносить и сами заповеди! Берегись, певец, ты рискуешь прогневить всех на свете богов, а в твоем положении это более чем нежелательно.

Каинам рассмеялся – делано, хрипло.

- Кажется, это мне изменяет слух. Годами – ты совершенно прав, мой царь, именно годами – многочисленные тобою же натасканные служители Семицветной по нескольку раз на дню возвещают уже совсем близкое свержение старого, немощного Творца с его небесного престола – и вдруг я узнаю, что Нимрод – Нимрод, посмевший бросить вызов Всевышнему! Нимрод, устами которого говорит Семицветная! – исправно чтит Его заповеди!!! Видит Бог, впору усомниться в собственном рассудке!

- Ну почему, - тягостно вздохнул Нимрод, - почему мне постоянно приходится обьяснять тебе очевидное? Нимрод, трепещущий перед Творцом – право же, большей нелепицы не придумаешь! Просто я отдаю себе отчет в том, пролитая мною кровь каким-то пока что непонятным мне образом делает меня более уязвимым перед Царем Мира – он все еще остается царем, нравится мне это или нет. А раз есть способ добиться того, чего я хочу – разделаться с моими врагами – и при этом самому не бояться возмездия, почему бы этого не сделать? Или ты думал, что я начну войну, не обезопасив себя и свое войско насколько возможно? Да, да, Каинам, то что сейчас происходит – это война между Нимродом и Богом, война, которую я ему обьявил и которую я веду силами рожденных после Потопа! Потому я и говорю им, что противник дряхл, немощен и вот-вот падет – а как ты иначе представляешь себе нападающее войско?! Страх перед врагом изредка помогает выстоять в обороне, но никогда – в нападении. Мне же при этом приходится сохранять ясную голову и знать о враге как можно больше, и будь я проклят, если среди вас, людей, рождался когда-нибудь более вьедливый толкователь слова божия, чем я сам!

- Я вижу, ты не только прилежный толкователь воли божией, о мудрейший, - язвительно отпарировал певец, - но еще и великий храбрец. Потрясать кулаками и вопить, что готов сражаться, зная при этом, что противник велик настолько, что вряд ли снизойдет до того, чтобы принять вызов – воистину, для этого нужно незаурядное мужество. Еще не скоро будет достроена башня, не скоро человек шагнет с её вершины на небесную твердь и предстанет перед лицом Всесильного – ходят слухи, что последние годы башня растет не так быстро, как вначале. Так что можно как ни в чем не бывало наслаждаться славой героя и продолжать свою пожизненную битву за небеса – но только на словах, и не забывать при этом делать все возможное, чтобы как можно дольше оставаться незаметным для врага. Видит Бог, более изощренной военной хитрости и придумать нельзя.

- Кажется, ты не так уж наивен – для стихоплета, конечно, - задумчиво и почти с уважением заметил царь. Что ж, в одном ты прав: битва за небеса – дело неблизкое. Понимаю, с твоей точки зрения мне следовало бы задрать над головой обнаженный меч и ринуться в бой, очертя голову – тогда ты бы смог на досуге нацарапать с десяток душещипательных строк о том, как погибают герои в смертельной битве. Увы, певец, приходится быть трусом – я хочу победить, а не погибнуть смертью храбрых. А как прикажешь побеждать, если твои воины трепещут даже перед тенью врага? Нет, друг мой, как это ни обидно, но приходится признавать – рано еще штурмовать небеса.

- Что ты говоришь! Там, на площади, мне показалось, что стоит только отдать приказ – да что приказ, взмаха рукой хватило бы – и эта толпа , не раздумывая, понеслась бы брать приступом чертог Господень, становясь друг другу на плечи, лишь бы достигнуть вожделенных высот!

- Вы ж посмотрите, показалось ему! – фыркнул Нимрод. – Вот в этом и есть разница между нами: ты довольствуешься тем, что тебе кажется, а мне приходится знать! И я знаю, что все они вояки в полдень перед башней, когда пьянеют, надсаживая глотки в общем крике и не слыша собственного голоса. А спроси его, когда он сидит за вечерней трапезой среди своих заплывших жиром жен и золотушных сопляков: кто есть Всевышний, Творец земной и небесной тверди – и ты услышишь, как он ответит тебе, отведя глаза: он велик! Велик и ужасен, скажет тебе недавний храбрец, понижая голос то ли от страха, то ли от хрипоты в надорванном горле. И до тех пор, пока ребенок в темноте, женщина в родовых муках и мужчина в шаге от верной смерти поминают имя Бога – не видать мне победы, как своих ушей! Для этого я и строю башню – не только как лестницу в небо, но и как разящий клинок, приближающийся к глотке врага с каждым кирпичом, положенным в её стены! И поэтому каждый житель моего царства должен внести свой вклад в строительство и знать, что даже один-единственный кирпич, положенный им в общую кладку, есть отречение от Бога. Он и не заметит, как вместе с башней из разноцветного киприча вырастет такая же в его сердце и как в нем Всевышний из господина превратится в надоеливого приживалу, а позже – в редкого и нежеланного гостя. И когда бессильный и загнанный Бог не найдет более прибежища ни в одном сердце, когда само его имя станут произносить только в насмешку над бормотанием выжившей из ума старухи, тогда я скажу моему народу – настал час, теперь ничто не в силах остановить вашего победоносного шествия, небо пусто, скажу я им, так пойдем же и возьмем то, что принадлежит нам по праву – вперед, во славу Семицветной!

- Ты кое-что забыл, мой царь, - вполголоса, не поднимая глаз проговорил Каинам. – Ты забыл, что никто иной как Творец вдохнул в человека живую душу, что человек по сути своей есть Его подобие – пусть трижды несовершенное, слабое и порочное, но все же подобие. Возможно, ты считаешь ничтожной эту малость – дыхание Всесильного, охватившее плоть, как зажженный гончаром огонь обнимает глиняный слепок, но этой печати духа Господня самому Богу не под силу стереть с обличья своего последнего творения – куда уж тебе! И пока человек не вернется в прах, пока его плоть носит частицу Его дыхания – свое бремя, но и свои же крылья – до тех пор не перестанет в нем томиться и искать выхода неизбывное стремление подобия к первообразу, к ни разу не испытанной, но предвосхищаемой полноте бытия, которую даст лишь слияние с духом Божиим. Поэтому продолжай – укрепляй свое царство, множь беззакония, попирай святыни; все равно сквозь груды навороченной тобою лжи будет звенеть воспоминание о давно утраченном, но все же бывшем – бывшем, слышишь, ты, а значит, снова возможном! – блаженстве беспрепятственно слышать глас Божий и в любое время предстать перед ним, не стыдясь ни телесной, ни душевной обнаженности!

- Нет, ты все-таки неподражаем! – Нимрод в запале хлопнул руками по ляжкам. - Так легко, почти не задумываясь, находить такие великие слова: печать духа Господня, утраченное блаженство, тяга подобия к прообразу – да я едва не прослезился, пока ты тут разглагольствовал! И ведь что удивительно, Каинам – ты совершенно прав! Будь я проклят, если посмею оспорить хоть единое слово из сказанного тобой; но почему бы тебе хоть раз, шутки ради, не задуматься о том, что они на самом деле значат?! Память об утерянном рае, чтоб мне сдохнуть! – о, да, людям не уйти от этого родового проклятия, от этого ежечасного упрека в том, что давным-давно в их прародителе голос сердца прозвучал громче гласа Божия, и теперь все они, сыны Адама и дочери Евы, вынуждены искупать его грех, до смерти неся одно для всех наказание – свободу, поросшую терниями! И это твое стремление обрести былое единство с Всевышним на деле оборачивается судорожными поисками того, кто возьмет на себя смелость приказывать и кому можно будет безоглядно подчиниться. Я знаю, что ты сейчас скажешь, Каинам: дескать, не Бог ли, Творец всего сущего и владыка всякой жизни, достоин наибольшего поклонения и не является ли служение Ему, всевидящему и непогрешимому, наиболее похвальной добродетелью. Но, положа руку на сердце, что за радость человеку исполнять волю далекого, витающего в небесах Бога, которого толком никто и не видел? Все равно что женщине хранить верность мужу в долгой разлуке: ни удовольствия, ни благодарности, одно злое томление. Я не виню их, певец: так уж устроен человек, что не может долго смотреть на небо. Но стоит одному, устав от безучастного молчания небес, осознать свое подобие Богу как право на власть, стоит ему один раз явить это страшное право повелевать и карать, судить и самому оставаться выше любых земных законов, как тысячи сбегутся к нему, умоляя: верни нам утраченное блаженство; нам не под силу нести это скорбное бремя свободы, сними его с наших согнутых спин и подари взамен утешительное сознание своей правоты, что отвечает любым слезам и упрекам: «Я исполняю волю правителя», будь он царем, богом, идолом, да какая нам разница, только бы он взял на себя ответ за дела наших рук, только бы указал нам дорогу, а цель пути – к чему она нам, раз он её знает; а нам довольно просто дышать этим воздухом радостной покорности, этим божественным ароматом – и я снова спрашиваю тебя: ты слышишь запах, певец? Запах смерти, говоришь ты – нет, Каинам, это запах власти, и тот, кто хоть раз им дышал, не променяет его ни на что! Лучшие яства, изысканнейшие вина, баснословнейшие сокровища и прекраснейшие женщины – ничто по сравнению с этим запахом, дающим отпущение грехов и делающим жизнь простой и понятной, возвращая человеку блаженное, как райские кущи, неведение добра и зла. Тот же, кто взвалит на себя их груз ежедневного выбора, тот, чья воля станет им ответом на все вопросы – тот и станет им богом, и тщетно станет Творец всего сущего стучаться в их незамутненные страданием и сомнением души, в их наивно и истово всеведущие глаза: никто и не поймет, что там лепечет этот дряхлый старик с безумными глазами и связкой увядших молний в руке.

- Послушай, Нимрод, - глядя себе под ноги, проговорил певец, - а ты не боишься, что однажды истинный Бог устанет глядеть на твои беззакония и снова сметет с лица земли все живое, уж хотя бы для того, чтобы очистить самый воздух от столь любимого тобою смрада? К чему тогда будет твое могущество, к чему послушные, обманутые тобою народы, когда истина придет ко всем вам в грозном обличье неминуемой гибели?

- Нашел чем испугать, – царь пренебрежительно фыркнул. – Ну, во-первых, как бы Он ни разгневался, все равно он не станет истреблять абсолютно всех. Обязательно найдется какой-нибудь малахольный Ной, которого Всевышний непременно пожелает спасти с тем, чтобы после произвести от него новый народ. И можешь поверить мне на слово – я не совершу ошибки допотопного поколения, не отмахнусь беспечно от донесения верных соглядатаев о том, что какой-то помешанный строит ковчег посреди равнины. Уверяю тебя, певец – этот праведник расскажет мне все, что сообщил ему Бог в доверительной беседе под звездами; уж я об этом позабочусь. А когда придет срок, двери его убежища не закроются до тех пор, пока я с двумя десятками приближенных не войду в него. А там посмотрим, как будут развиваться события после того, как отбушует гнев Творца. Видишь ли, Каинам, твой бог слишком самоуверен, чтобы ставить свое клеймо на своих чудесах – он полагает, что его деяния столь велики, что приписать их кому-либо другому невозможно. Стоит ли говорить тебе, любезнейший мой стихоплет, что он заблуждается? Я еще не знаю, как я объясню моим соратникам то, что Он оказался не столь бессилен, как я им говорил: может быть, последним всплеском сил перед Его окончательной смертью, а может быть тем, что Семицветная отвратила от нас свой лик, опечаленная недостаточно ревностным служением ей – у меня еще будет время об этом подумать. Но в любом случае, мне хватит сил сплотить их снова вокруг себя и начать все заново – а там посмотрим, чья возьмет, кто выйдет победителем, твой бог или моя владычица; право же, никто не рискнет предсказать исход заранее, – и Нимрод откинулся на подушки, самодовольно улыбаясь.

Каинам молчал. Он бы и рад был возразить, но слова Нимрода, казалось, забили его душу какой-то давящей, клёклой апатией. Так бывало всегда – с Нимродом бесполезно, невозможно спорить. Он умеет произносить правильные, истинные по отдельности слова, складывая их в невообразимейшие кощунства – но тот, кто пытался ему возражать, неизбежно оказывался то глупцом, то богохульником, то просто безумцем. Когда-то, еще в молодости, Каинама даже восхищало это умение царя оборачивать каждое слово спорящего против него самого. Но теперь – теперь уже слишком поздно кого-то убеждать и что-то доказывать: не сегодня завтра его ждет лобное место, и у него слишком мало времени, да и сил, чтобы что-то менять, а одно только предсмертное раскаяние без возможности искупить грехи, исправив содеянное, слишком мало значит, чтобы им терзаться.

- Уходи, Каинам, - произнес царь.

Погруженный в себя, певец не сразу понял, что ему сказали. Услышал, посмотрел удивленно:

- Куда мне идти, Нимрод?

- Да куда хочешь, главное – подальше от этого города. Лучше вовсе за пределы Сенаара. Я отдам приказ – тебя везде беспрепятственно пропустят. Уходи, певец – у тебя нет семьи и почти никакого имущества, ты идешь быстрее царя, потому что тебе не приходится присваивать себе каждую пядь земли, которую он оставляет у себя за спиной. Ты еще успеешь найти себе место, где сможешь тихо и бесславно дожить свою старость. Но город ты должен покинуть до полуночи: после того, что вчера вытворили твои бабы на площади, тебе нельзя здесь оставаться, иначе мне придется тебя казнить. Поэтому – уходи.

Каинам слушал, не веря своим ушам. Смерть действительно прошла стороной, но что за подвох кроется за этим, какую еще изощренную каверзу этот внешне безобидный муж с ленивыми, кошачьими движениями и всегда трезвыми глазами?! Что это – очередной обман, жестокая шутка или… или, позор на мои седины, я снова чего-то не понял?

- Ты позволишь задать тебе последний вопрос, мой царь? – спросил Каинам. Нимрод молча кивнул – спрашивай. – Скажи, а разве не проще было бы просто меня казнить? Ты не боишься, что, покинув твое царство, я начну вредить тебе, стану кричать на всех улицах чужих поселений о твоих зверствах и твоей лжи? Или ты настолько привязан к воспоминаниям о славных деньках молодости, чтобы все же пойти на такой риск?

- Да кто их будет слушать, твои обличительные вопли? – снисходительно отмахнулся царь. – Думаешь, кого-то интересует обиженное брюзжание опального придворного стихоплета? А хоть бы и нашелся такой любопытный, которому до всего есть дело – да стоит ему узнать, что я отпустил тебя с миром, хотя мог и должен был казнить, и твои обвинения будут стоить не дороже комариного писка. Нет, Каинам, по здравому размышлению я вижу, что ты для меня не опасен. Впрочем, на те славные деньки, как ты их называешь, мне тоже наплевать. Видишь ли, любезнейший, дело в другом. Ты не поверишь, но я не волен решать, казнить тебя или нет. Семицветной угодно, чтобы ты жил – я не смею оспаривать её веление.

- Послушай, - Каинам взорвался, - а может, хватит, чуть что, корчить благостную рожу и стыдливо прикрывать свои действия тобою же сочиненным идолом? Побереги свои басни про какую-то там Семицветную для легковерных простаков на площади, а я, знаешь ли, уже староват для того, чтоб меня обращать в эту веру. Я-то знаю, что единственные твои повелители – твое собственное властолюбие и жестокость, поэтому тебе притворяться передо мной, будто ты чтишь хоть какого-то бога – право же, не стоит труда, я не оценю!

- Кажется, я перестал понимать твои речи, - процедил Нимрод, вставая с подушек; Каинам невольно встал вслед за ним. – Я прощаю тебе твою горячность – ты утомлен, взволнован и едва ли способен выбирать слова. Но утверждать, что Семицветная – лишь плод моего воображения, тогда как никто иной, как ты, говорил со мной от Её имени о постройке Башни – ну, знаешь, и ты еще имел наглость обвинять меня в лживости!

- Я?! С тобой?! От её имени?! Что ты несешь, Нимрод?!!! Я предложил тебе выстроить башню высотою до неба, чтоб возвеличить свое имя – не стану отрицать, это была моя роковая ошибка, за которую я всю жизнь расплачиваюсь, но обвинять меня в том, что я же измыслил этого проклятого идола для твоего вящего удобства – это уж слишком, мой царь!

- Постой, постой, - растерянно перебил его Нимрод, - ты хочешь сказать… Нет, это невероятно! – он расхохотался, - ты что же, действительно, нет, ты на самом деле Её не видел?! Потрясающе, провалиться мне со всеми потрохами! Ты, вдохновенный, взахлеб говорил о постройке Башни, ты писал о ней новые песни – но ни разу не удостоился созерцать пресветлый лик Владычицы! Клянусь покрывалом Семицветной, я ожидал чего угодно, но мысль, что ты ни сном, ни духом не знал, кто тебя вдохновляет, мне даже в голову не приходила. Нет, певец, мне так жаль, что ты скоро уйдешь – ты снова и снова меня поражаешь!

- Я не понимаю, – растерянно просипел певец.

- Конечно, ты не понимаешь, – каким-то странным, отрешенным голосом произнес Нимрод, и Каинаму стало жутко: вместо знакомых, серых с прозеленью глаз Нимрода на него по-змеиному завораживающе смотрела сама тьма. - Каким образом я могу тебе объяснить, что когда-то я слушал, как ты увлеченно живописал величественное строение, выложенное цветным кирпичом, которое сплотит вокруг себя моих соплеменников и которому будут удивляться все прочие народы земные, и думал: «А этот малый не так уж прост», а ночью, слегка захмелевший от выпитого и съеденного, нашел у себя в покоях женщину, облеченную в полупрозрачный покров цвета весенней радуги. Сперва я, слепец, принял было её за одну из младших дочерей Хама – ну, ты знаешь, из тех, темнокожих, которые даже сбросив одежды, не выглядят обнаженными. Но потом она обернулась, и я увидел её лик – он был темен, как полночь, и душераздирающе прекрасен, а из её огромных глаз струился такой нечеловеческий, обжигающий холодом свет, что я пал ниц перед той, с которой уже был готов обойтись, как с наложницей! И она заговорила со мной, и я мог бы поклясться, что этот голос исходил не от её губ, а из моего сердца. Она сказала: «Служи мне, и мышца твоя не узнает поражения, имя твое будет нести страх народам, и племена поклонятся тебе, если будешь мне верен». И я отвечал: «Вот, раб твой у ног твоих». И она приказала мне строить Башню, о которой ты говорил мне, и открыла мне и тайны человеческого сердца, и самый смысл власти – той самой власти, к которой я вожделел, даже еще не сознавая, зачем мне она. А теперь ты, не знающий Владычицы, привыкший вслепую искать цель и дорогу к цели, никогда не ведавший, какому божеству ты служишь, просишь у меня объяснений. - Нимрод помолчал немного и продолжил. - Знаешь, я все эти годы старался и не мог понять, как ты, подобно мне обладающий истинным бытием, смел поносить Дарительницу тайн и уклоняться от служения ей? Теперь-то я понял, что ты, несмотря на свой дар, ничем не лучше той тупоумной рабочей скотины, что с важным видом мычит заученные славословия Семицветной Владычице и горбатится на подсобных работах по возведению дела всей моей жизни – великой Башни, святилища и обители Пресветлой Госпожи. Правда, теперь мне непонятно другое – зачем Ей понадобилось оберегать твою кукольную жизнь? Но с другой стороны, кто я такой, чтобы судить о Её замыслах? Пути Семицветной пролегают змеиными тропами, сокрытыми даже от преданных Ей глаз. Поэтому просто уходи, Каинам, но уходи, не задерживаясь – тому, кто сам не спасает свою жизнь, не поможет сама Владычица.

И Каинам ушел. Время от времени царские стражи и соглядатаи докладывали Нимроду о том, что видели человека, отдаленно напоминавшего бывшего певца в безлюдных уголках его все растущего, как и Башня, царства. Потом донесения прекратились, ибо вскоре произошло событие, после которого всем стало не до изгнанника и его судьбы.

Однажды в полдень, посреди торжественного молебна по случаю возведения очередного яруса Башни, белесое небо хрустнуло, как яичная скорлупа, и люди узрели, как в реянии ангельских крыльев и гневном пении труб сходит на землю Истинный Бог, Владыка мира и Творец всего сущего. Ужаснулись, увидев его явление, но стократ сильнейший ужас ждал их впереди, после того, как срослись осколки небес за спиною Господа – когда из уст ближнего услышал каждый не известные с рожденья слова, но бессмысленные звуки и смысл сказанного потонул в хаосе чуждой речи.

Так окончилось строительство Башни. Настало другое время – время звать ближних, перекрикивая инородный гомон, и угадывать близость родства по внятности речи; время посыпать головы пеплом, каяться в отступничестве и клясться Всевышнему в верности, призывая имя Бога Живого.

И называть соседа иноверцем – ведь он называет Предвечного другим, чуждым именем.

(конец)


"... берем картину мироздания и тупо смотрим, что к чему. " (с)
Маски, бусинки и пр.
Ответить с цитированием