Православный просветительский форум
  (#1) Старый
Аринка Аринка вне форума
участник
 
Аватар для Аринка
 
Сообщений: 2,503
Регистрация: 01.06.2011
Адрес: Mainz
По умолчанию Вавилонская башня - 23.03.2013, 22:06

Был день – один из тех расточительно погожих дней, которые часто случаются, когда лето только начинает вступать в пору наибольшего могущества над временем, между последним цветением и первым плодоношением – славно прокаленный, как каменная облицовка земляной печи, уже жаркий, но все еще предельно прозрачный, еще не напоенный почвенными и человеческими испарениями, еще не прячущий острых краев в порождающей призрачные видения духоте. Небеса, как Божья плавильня, проливали на землю потоки жидкого золота напополам с лазурью, обжигавшие глаза даже через прикрытые веки. Поросшее изумрудной травой пастбище сияло, как надраенная бронза, каждая травинка отблескивала на солнце, как обоюдоострый клинок с прямым кровостоком посередине. Глазам было больно от нестерпимой яркости обнаженных красок, с которых полуднем сорвало все полутона и оттенки, чтобы они могли предстать перед Творцом во всем великолепии своей первозданной чистоты и бесхитростного равнодушия ко всем прочим, таким же, как они, сотворенным зрителям.
Стоял один из тех дней, не отмеченных ничем, кроме предчувствия, в которых и берут свои истоки события, навсегда меняющие лицо мира.
Каинам любил сюда приходить, когда не требовалось улаживать всякие скучные, но необходимые повседневные мелочи, или услаждать песнями слух правителя Аккада и Сеннаара и своего покровителя Нимрода. Хозяйство у Каинама было небольшое, и две его жены зачастую великолепно управлялись с ним и без мужнего вмешательства. Главным его богатством были не овцы и даже не серебро, а голос, то нежный как свирель, то могучий как охотничий рог, и удивительное, за пределами человеческого понимания умение складывать привычные слова в невыразимой красоты строки, способные разьять даже самое огрубевшее сердце и бережно извлечь из него на свет Божий забившегося в темный угол ребенка, еще не разучившегося смеяться, плакать и не стыдиться ни слез, ни смеха. Когда пел Каинам, отупевшие от вечной усталости землепашцы с неловким хрустом разгибали затекшие шеи и отрывали глаза от земли, а известные на весь город задиры становились вдруг тихими, как ягнята, и смотрели на соседей таким же наивно-огорошенным взглядом, как будто узнали о себе нечто такое, о чем никогда не догадывались и теперь сами не знают, как дальше жить с таким знанием о себе; воины, пастухи, плотники – все вдруг вспоминали, что они не только желудок и руки, но и дух, и что духу тесно в загоне из пяти чувств, и что помимо желания набить поплотнее брюхо мясом и пивом есть еще томление изголодавшейся по свету души, поднимающее человека над скотом и пусть ненамного, пусть ненадолго, но все же приближающее его к Богу. Именно за эти минуты прозрения, за горькие капли тоски по раю певца любили и даже прощали ему всегда рассеянный, едва замечающий земное взгляд и отсутствие рвения к ежедневно отмеренному труду. За это же заметил и приблизил его к себе Нимрод, сумевший взять власть над своими братьями и их потомками благодаря незаурядной физической силе («Силен, как Нимрод», - стали говорить задолго до его воцарения), а также благодаря звериному чутью на людей – как на тех, которые могли быть полезны, так и на тех, которых следовало остерегаться. Под его покровительством певцу жилось безопасно и сытно – щедрость правителя подогревалась его же неиссякающим тщеславием.
Да, Каинаму здесь нравилось – здесь, прислонившись спиной и затылком к обманчиво-мягкому покрову мха, небрежно наброшенному на колени высокой, в два с лишним человеческих роста высотою скалы, всей кожей ощущая надежность того единственного на земле, что имеет право зваться твердью, ему было легко и радостно отпустить душу, как птицу, в безоглядный, отчаянный полет, вверх от бескрайне-зеленого в необьятно-синее, до той невыносимой высоты, на которой можно или умереть, захлебнувшись восторгом, или выплеснуть его наружу потоком сверкающих слов, чтобы позже они, застывшие, смогли стать крыльями для тех, в ком сами же и разбудят томление по полету.
Но в тот день дело не шло на лад. Слова никак не желали складываться в уже готовую к рождению песню, а только лениво отмахивались от его безнадежных усилий призвать к порядку свое разморенное жарою стадо – жарко, лень, отвяжись. Солнце словно осатанело, почувствовав, что сегодня не будет на него управы, и злорадно швыряло пригорошни света, стараясь попасть по глазам – так дети забывают о милосердии, зайдя за тонкую грань, отделяющую игру от соперничества, а его, в свою очередь – от вражды. Попытки хоть немного приоткрыть глаза раз за разом заканчивались неудачей, а невозможность взглянуть на что-нибудь, кроме собственных век, изнутри похожих на воспаленную рану, клонила в сон, и Каинам, чтобы спасти все еще бодрствующее сознание от полуденной истомы, повернулся лицом к скале и на мгновение прижался к ней щекой – эта скала даже в самый знойный день успешно противостояла нападкам ока Господня и всегда находила для гостя хоть малую толику чуть сыроватой прохлады. Глубокий серый цвет милосердно успокаивал боль в обожженных и иссеченных осколками света глазах, возвращал ясность взгляду и мыслям. Руки бездумно скользили по камню, следили пальцами причудливую вязь, покрывающую его обманчиво гладкую издалека поверхность. Линии складывались в буквы, буквы – в слова.
«Здесь был Ракиел и товарищи его, числом семеро». Каинама слегка покоробило; буквы походили на нимродовых дружинников – крепкие, плечистые, круглолицые свидетельства человеческой суетности... Вот еще: «Прекрасней цветущего сада Адни, возлюбленная, невеста» - буквы неглубоки, но красивы несмелой красотой юности, вечерней мечтой бутона о пышном цветении... И еще, и еще, дюжины имен, объединенных общим для всех них звучанием вытянутой в прошлое струны: здесь были... были, любили, пахали землю, строили города, пасли овец, рожали детей, верили, что будут жить вечно, и все же писали свои имена на камне, чтобы столетия спустя другие люди читали эти наивные строки, отрываясь, как и те, кто писал их, от пашен, стад и возлюбленных. Имя на камне – вот и все, что от них осталось: от буйного во хмелю, но в остальном славного парня Ракиела и его развеселых, грубовато-добродушных товарищей, от красавицы Адни с глазами, как миндальные зерна, от мужей и жен, от людей и от исполинов. Кто-то дожил до почтенных лет и почил в мире, утомившись днями; кто-то погиб от стрелы или палицы, в первый и последний раз не успев нанести удар первым; и сотням, тысячам людей довелось испытать, как уныло бредет к небу душа, которой не стало вдруг места во вдоволь напившемся водами Потопа теле.
«Иаред, торговец, благодарит небеса за благополучное возвращение и прибыльный торг»... Кто знает, может быть – по попустительству ли, по недосмотру ли Всевышнего, не столь важно – может быть, был еще кто-то, не вошедший в ковчег, но успевший вцепиться мертвой хваткой в вывороченный ревущим потоком ствол сикоморы. Или задумался некто, с чего бы вдруг совсем не богатому Ною строить нелепую трехъярусную плоскодонку из баснословно дорогого дерева гофер, ценимого за то, что не гниет даже в самой погибельной сырости? Задумался, прикинул расходы, присвистнул: ну ничего себе! – а когда бродил без сна по промозглой последней ночи, свинцово-серой от заглушенного тяжелыми тучами полнолуния, заметил несколько выброшенных за ненадобностью брусьев дорогого дерева, и от их бесстыдной восковой бледности родилось предчувствие беды: уж если такой голодранец, как Ной, разбазаривает драгоценный материал, как рухлядь, то он или совсем обезумел от своего благочестия, клянусь Азазелом, или... что «или», додумать побоялся, но на всякий случай оттащил выброшенное домой и до утра скреплял, как умел, неровные обрезки железными гвоздями, скобами или просто веревками – и это спасло его от немедленной смерти в нахлынувших внезапно, как паралич, водах потопа. Может быть, ему удалось не сойти с ума, пока он болтался между двумя разверстыми безднами, изливающими воду на приговоренную к очищению от человеческой скверны землю, и не умереть с голоду, набивая желудок всем, что могло сойти за пищу: подгнившими плодами последнего урожая, всплывшими из затопленных закромов на поверхность, зерновой шелухой, оторванными от одежды кусками раскисшей в воде кожи, сырым мясом упавшей от усталости птицы, а то и просто водой – уж в ней-то не было недостатка. Может быть, какое-нибудь милосердное течение вынесло его, ослабевшего, тощего, с рыхлой, едва не отваливающейся от костей кожей и пустыми глазами, к какой-нибудь возвышенности, меньше пострадавшей от Потопа или даже вовсе им не затронутой – ну не мог он длиться целый год, что бы там не говорил сам Ной, шагу не смевший ступить без Божьего указания; не за месяц же, честное слово, выросла та смоковница, передавшая Ною через голубку свой лист с пьянящим запахом свежей зелени и отрезвляющей горечью во вкусе! И может быть, это счастливчик все еще живет на том самом месте, где его нога впервые за много дней ощутила твердое – в непроглядном одиночестве, не зная, выжил ли еще кто-нибудь кроме него, да и не очень-то веря в это. А может быть, бродит по свету в надежде найти если не людей, то хотя бы тот камень, где давным-давно, еще в прежней жизни, вырезал свое имя – и не находит заветной скалы среди сотен ей подобных, затерянных в давно и бесповоротно изменившихся приметах земли.
«Сие есть закон обращения светил небесных, как оно происходит с каждым из них, по их именам и их вратам, по их господству и по их времени, записанный со слов и по указанию Стражей Неба». Легче шепота, тише сумерек, прозрачнее растревоженной ветром пыли крадутся от уха к уху, из уст в уста неверные слухи об утерянных тайнах. То лопата каменщика, вместо того, чтобы в очередной раз ужалить бозвольно распластанную землю, звонко скажет о встрече с кувшином чеканной меди. То ребенок похвастает старшему товарищу найденой на пустыре глиняной скорлупкой, обманчиво хрупкой с виду, с заметным, выпукло нанесенным мазком – то ли осколок узора, то ли обрывок слова, да такого пронзительно-чистого и глубокого цвета, какого не увидишь ни на чьей утвари в поселке. А то плуг откажется распахивать новый надел, обнаружив там старое кладбище – тогда на свет выворачивает россыпи костяного тлена, а вместе с ним – прекрасные до рези в глазах, до спазмов в горле украшения: золотые, серебряные, самоцветные, бесстыдно, завораживающе бесполезные, и оттого еще более притягательные. И до поздней ночи, пока беспокойная дремота не погасит огня липкими пальцами, не умолкает в домах даже не шепот – шорох, шелест губ, пересохших от упоительного прикосновения к сокрытому. Но даже сон не прогонит пришедшее из глубины прошлого наваждение – всю ночь спящий будет бродить извилистыми тропами чеканного рисунка, спотыкаться о груды самоцветов, которые превратятся в яркие глиняные черепки при первом прикосновении к ним, путаться в запястьях и ожерельях, как в заяц силках, пока ослепительный, как нагота, свет вожделенной тайны не обернется тусклым рассветом с опухшими глазами и досадой на измотавший монотонными повторениями ночной бред, так и не признавшийся, какие знания ушли, как вода, в землю, и не они ли были истинной причиной Потопа – ибо не в первый же раз карает Всевидящий человека за взятое им без спросу знание.
И как примириться потомкам тех, кто выжил, с тем, что в тот черный день жизнь пары нечистых была Всесильному дороже жизни человека? И кто поручится, что рано или поздно такая же судьба не постигнет теперешний род человеческий? Что, разве те, кто пересидел гнев Божий в трехъярусном ковчеге и те, кто родились после, лучше, добрее или праведнее утонувших? Полно... Признаемся, не кривя душой: мы – хуже. Те, прежние, смотрели на жизнь как на увлекательную игру со сложными, иногда жестокими и не до конца понятными правилами, игру, в которой нет и не может быть другого судьи, кроме самих играющих. Они ощупью выбирали между злом и добром, считая ожоги непременной принадлежностью игры и не жалея ни себя, ни тех, кому по небрежности сами наносили увечья. Решая, что будет им любо, а что ненавистно, они руководствовались то житейской разумностью, то стремлением к удобству, то ленью, то мимолетной прихотью, но никогда – страхом наказания. Существование Всесильного Творца всего сущего для тех, к кому Он ни разу не обращался, было сродни существованию края земли для убежденных домоседов – общим местом, в равной степени очевидным и бесполезным, потому что слишком далеким от повседневности знанием; для не имевших закона пустым звуком были и праведность, и беззаконие. Если поступок приносил удовольствие или выгоду, его называли похвальным, если он приносил боль или потери, его порицали, и что им было за дело до какого-то далекого, безмолвного Бога, оценивающего их свободные пути собственною, ему одному известною мерою, коль скоро Он ни словом, ни делом не вмешивается в их чистосердечные злодейства? Они были свободны в выборе, но неискушены и несведущи, и скатываясь все глубже в беззаконие, безумие и насилие, искренне полагали, что творят добро. Они были злы и беспечны; мы – злы и осторожны. Зло для нас не отвратительно, а всего лишь запретно, и мы терпеливо выжидаем, когда же отвернется Всевидящий, чтобы тайком предаваться пороку, остро наслаждаясь не столько им самим, сколько собственной дерзостью. Рабская подлая радость ослушания обрекает нас на стремление к злу тем сильнее, чем страшнее обещаное за него наказание.
И пока висит над человеческим родом ежечасная угроза гибели, до тех пор будет продолжаться эта игра с огнем и водой гнева Господня, игра без возможности выиграть, ставкой в которой – жизнь всякой плоти. Игра – заблаговременная месть творения Творцу за собственную беззащитность перед Его произволом, за утопленную веру в свободу, за то, что когда-нибудь натравленные его яростью хляби снова не оставят от погибших ни имен, ни памяти – ничего, кроме глины и камня!
Ничего, кроме знаков на глине и камне...
«И первым выходит великое светило по имени Солнце, имеющее выход в восточных вратах неба...»
Правда, для этого Он должен будет нарушить Им же поставленный завет с Ноем и семенем его. Но, положа руку на сердце, кто посмеет укорить его в вероломстве? Те, кого Ему будет угодно спасти в этот раз?! Даже когда потускнеет радость от собственного спасения, даже когда утихнет скорбь по любимым грешникам – никогда не забудут выжившие, кому они обязаны жизнью; всегда будут помнить, что только по Его милости все еще могут дышать, и что в Его власти в любую минуту лишить их этого дара. И чтобы не гневить Дарующего Жизнь, они с радостью забудут все, что знали, и станут говорить о своих предшественниках, неясными словами нравоучительного мифа, допускающими любое толкование – словами, которыми Он пожелает нас удостоить!
Если только мы не оставим о себе свидетельства, способного пережить разрушение – слово, закованное в камень или в обожженную глину.
«Его окружность как окружность неба, и оно совершенно наполнено блистающим и согревающим огнем...»
Только не окажется ли этот труд напрасным? Как смогут потомки прочесть написанное, если даже не будут знать, где им искать окаменевшие отголоски слов и имен? А между тем Всевышний пишет дела свои звездами в небе ночи и заветы свои – радугой в исхлестанных молнией до смертной бледности тучах, чтобы каждый живущий их видел, лишь оторвав взгляд от земли. Сколько же человек должны будут стать друг другу на плечи, чтобы дать верхнему дотянуться рукой до голубого пергамента, которым обтянут небесный свод, и как долго простоит такая башня – достаточно ли, чтобы успеть написать на нем все до последней буквы?
Башня, сложенная из кирпича и камня, простоит вечно.
С широким, глубоко врытым в землю основанием из прочнейшего камня, главой достигающая небес, с кирпичными стенами, окрашенными снаружи в цвета радуги, внутри же покрытыми письменами снизу доверху, заполненная скрижалями и свитками, эта башня выстоит против огня и ветра, её не поглотит ни вода, ни песок. Сколько бы раз не просеивал Всемогущий свои творения сквозь сито гнева, скольких бы неугодных не возвратил он в землю: проклятых – проклятой, вопиющих к небу от ужаса – вопиющей к небу от перенесенных беззаконий, одного Ему не уничтожить – имени, которое сделают себе погибшие, и памяти о себе, которую они захотят оставить. На каждом камне напишут имя, на каждом свитке – деяние. И уже не каприз Всесильного, но каждый прожитый человеком день напишет слова, которыми будут вспоминать его тогда, когда не останется даже тех, кто захотел бы благословлять его или проклинать за содеянное.
«Колесницы, в которых оно поднимается, гонит ветер.»
Да, каждый приложит руку свою к Башне, оставив на ней свое имя. Но и Башня коснется каждого – равно молодого и старого, сильного и слабого, раба и господина, поступка и намерения – напоминая, что отныне сам Бог не в силах извести того, чему они станут причиной – ни смеха, ни стона, ни голоса ликования, ни горестного вопля. Стены из сращенных смолою кирпичей надежно сберегут свидетельство о каждом, чтобы потом их могли прочесть как на земле, так и на небе. Рядом с каждым дыханием встанет тень от Башни, вопрошая: что оставишь ты по себе, до того как смерть заберет тебя в безмолвие и недвижность? И замрет на полпути сжатая злобой длань, и неразумное слово не слетит с языка, задумавшись над ответом.
И тогда вспомнит человек, как на нем, бывшем тогда еще податливой горстью праха, запечатлел Господь свой образ и обжег духом Своим, дабы творение не утратило его вовеки. И уразумеет каждый, что как сын с отцом навеки связаны узами крови, так же неразрывно связаны Бог с человеком, сколько бы обид и горечи не стояло между ними. И когда последний кирпич упрется в подножие неба и выйдет человек к престолу Господню – тогда закончится то, что началось как борьба, объятием прощения и любви, примиряющим друг с другом Творца и его творение, Всесильного – с дерзновенным, мудрого – с мятущимся. Залогом свободы, символом равенства и обетованием любви станет нам эта Башня.
Только станет ли? Не останется ли она только мечтой, как и многое другое, что носил я своей груди, пока не умирало оно бесплодным под тяжестью вялых слов и сомнений? Даже если удастся мне словом зажечь соплеменников и оторвать от забот о стадах и семьях ради великого дела – кто осудит их, если вскоре оставят они печи и заступы, утомившись кто голодом, кто тяжестью труда, а кто и тоской по близким? Начать и довести до конца строительство, что продлится не год и не два – для этого нужно много мудрости и еще больше власти. Собрать для работы писцов и каменотесов, поваров и носильщиков, поставить печи для обжига и чаны для смолы, сделать так, чтобы каждый выполнял порученное ему и получал за это положенную награду – кто способен свершить такое?
Кто, кроме Нимрода, правителя Аккада и Сеннаара?
Нимрода, плевавшего на все на свете, кроме собственного могущества и не заботящегося ни о чем, кроме своей славы.
Скоро, уже очень скоро долина Сеннаарская станет тесной для потомков колена Хамова, сына Ноя. Уже сейчас все больше рассеиваются они по земле в поисках лучших мест для сева и выпаса. Как удержать Нимроду растущее племя под своею десницей, как сделать себе имя перед растущим могуществом соседей: Мицраима и Ханаана?
Что удержит народ от рассеяния лучше, чем строительство Башни? И что прославит имя Нимрода вернее, чем она же?
Сегодня же будет у Каинама возможность рассказать своему покровителю, какая мысль посетила сегодня его, скудоумного раба мудрейшего Нимрода, достойнейшего из сыновей Хуша. И совсем уж немного времени понадобится царю, чтобы вполне оценить, какие выгоды сулит ему строительство башни – потому-то и властвует Нимрод, а не кто-то другой, что теперешний правитель крепок не только мышцею, но и разумом. А значит, очень скоро застонет земля от тысячи заступов, и тяжелые камни с глухим стуком лягут в нанесенные Сеннаарской пустоши раны, готовые принять на себя всю тяжесть будущей лестницы к чертогам Создателя, о которой сам Нимрод – вот потеха! – будет думать, что строит её ради собственной славы.
Возможно, - подумалось вдруг Каинаму, - что камень придется брать из этой скалы, что навела его на мысль о Башне. Жалко немного, но что же – разве не падает в землю зерно, чтобы умереть и возродиться в целом колосе отборных зерен? Надо только успеть переписать на пергамент начертанные на ней слова; видно, так поразило певца тайн Господних открывшееся ему знание, так спешил он передать его более долговечному хранителю, что забыл написать рядом свое имя; забыл или не успел – кто сейчас скажет.
«И первый ветер, называющийся восточным, несет разрушение, сухость, зной и гибель»

(продолжение следует)


"... берем картину мироздания и тупо смотрим, что к чему. " (с)
Маски, бусинки и пр.
Ответить с цитированием
 
Опции темы
Опции просмотра

Ваши права в разделе
Вы не можете создавать новые темы
Вы не можете отвечать в темах
Вы не можете прикреплять вложения
Вы не можете редактировать свои сообщения

BB коды Вкл.
Смайлы Вкл.
[IMG] код Вкл.
HTML код Выкл.

Быстрый переход

Реклама:
Рейтинг@Mail.ru Храм Всемилостивого Спаса