Православный просветительский форум
  (#1) Старый
Аринка Аринка вне форума
участник
 
Аватар для Аринка
 
Сообщений: 2,503
Регистрация: 01.06.2011
Адрес: Mainz
По умолчанию Вавилонская башня - 23.03.2013, 22:06

Был день – один из тех расточительно погожих дней, которые часто случаются, когда лето только начинает вступать в пору наибольшего могущества над временем, между последним цветением и первым плодоношением – славно прокаленный, как каменная облицовка земляной печи, уже жаркий, но все еще предельно прозрачный, еще не напоенный почвенными и человеческими испарениями, еще не прячущий острых краев в порождающей призрачные видения духоте. Небеса, как Божья плавильня, проливали на землю потоки жидкого золота напополам с лазурью, обжигавшие глаза даже через прикрытые веки. Поросшее изумрудной травой пастбище сияло, как надраенная бронза, каждая травинка отблескивала на солнце, как обоюдоострый клинок с прямым кровостоком посередине. Глазам было больно от нестерпимой яркости обнаженных красок, с которых полуднем сорвало все полутона и оттенки, чтобы они могли предстать перед Творцом во всем великолепии своей первозданной чистоты и бесхитростного равнодушия ко всем прочим, таким же, как они, сотворенным зрителям.
Стоял один из тех дней, не отмеченных ничем, кроме предчувствия, в которых и берут свои истоки события, навсегда меняющие лицо мира.
Каинам любил сюда приходить, когда не требовалось улаживать всякие скучные, но необходимые повседневные мелочи, или услаждать песнями слух правителя Аккада и Сеннаара и своего покровителя Нимрода. Хозяйство у Каинама было небольшое, и две его жены зачастую великолепно управлялись с ним и без мужнего вмешательства. Главным его богатством были не овцы и даже не серебро, а голос, то нежный как свирель, то могучий как охотничий рог, и удивительное, за пределами человеческого понимания умение складывать привычные слова в невыразимой красоты строки, способные разьять даже самое огрубевшее сердце и бережно извлечь из него на свет Божий забившегося в темный угол ребенка, еще не разучившегося смеяться, плакать и не стыдиться ни слез, ни смеха. Когда пел Каинам, отупевшие от вечной усталости землепашцы с неловким хрустом разгибали затекшие шеи и отрывали глаза от земли, а известные на весь город задиры становились вдруг тихими, как ягнята, и смотрели на соседей таким же наивно-огорошенным взглядом, как будто узнали о себе нечто такое, о чем никогда не догадывались и теперь сами не знают, как дальше жить с таким знанием о себе; воины, пастухи, плотники – все вдруг вспоминали, что они не только желудок и руки, но и дух, и что духу тесно в загоне из пяти чувств, и что помимо желания набить поплотнее брюхо мясом и пивом есть еще томление изголодавшейся по свету души, поднимающее человека над скотом и пусть ненамного, пусть ненадолго, но все же приближающее его к Богу. Именно за эти минуты прозрения, за горькие капли тоски по раю певца любили и даже прощали ему всегда рассеянный, едва замечающий земное взгляд и отсутствие рвения к ежедневно отмеренному труду. За это же заметил и приблизил его к себе Нимрод, сумевший взять власть над своими братьями и их потомками благодаря незаурядной физической силе («Силен, как Нимрод», - стали говорить задолго до его воцарения), а также благодаря звериному чутью на людей – как на тех, которые могли быть полезны, так и на тех, которых следовало остерегаться. Под его покровительством певцу жилось безопасно и сытно – щедрость правителя подогревалась его же неиссякающим тщеславием.
Да, Каинаму здесь нравилось – здесь, прислонившись спиной и затылком к обманчиво-мягкому покрову мха, небрежно наброшенному на колени высокой, в два с лишним человеческих роста высотою скалы, всей кожей ощущая надежность того единственного на земле, что имеет право зваться твердью, ему было легко и радостно отпустить душу, как птицу, в безоглядный, отчаянный полет, вверх от бескрайне-зеленого в необьятно-синее, до той невыносимой высоты, на которой можно или умереть, захлебнувшись восторгом, или выплеснуть его наружу потоком сверкающих слов, чтобы позже они, застывшие, смогли стать крыльями для тех, в ком сами же и разбудят томление по полету.
Но в тот день дело не шло на лад. Слова никак не желали складываться в уже готовую к рождению песню, а только лениво отмахивались от его безнадежных усилий призвать к порядку свое разморенное жарою стадо – жарко, лень, отвяжись. Солнце словно осатанело, почувствовав, что сегодня не будет на него управы, и злорадно швыряло пригорошни света, стараясь попасть по глазам – так дети забывают о милосердии, зайдя за тонкую грань, отделяющую игру от соперничества, а его, в свою очередь – от вражды. Попытки хоть немного приоткрыть глаза раз за разом заканчивались неудачей, а невозможность взглянуть на что-нибудь, кроме собственных век, изнутри похожих на воспаленную рану, клонила в сон, и Каинам, чтобы спасти все еще бодрствующее сознание от полуденной истомы, повернулся лицом к скале и на мгновение прижался к ней щекой – эта скала даже в самый знойный день успешно противостояла нападкам ока Господня и всегда находила для гостя хоть малую толику чуть сыроватой прохлады. Глубокий серый цвет милосердно успокаивал боль в обожженных и иссеченных осколками света глазах, возвращал ясность взгляду и мыслям. Руки бездумно скользили по камню, следили пальцами причудливую вязь, покрывающую его обманчиво гладкую издалека поверхность. Линии складывались в буквы, буквы – в слова.
«Здесь был Ракиел и товарищи его, числом семеро». Каинама слегка покоробило; буквы походили на нимродовых дружинников – крепкие, плечистые, круглолицые свидетельства человеческой суетности... Вот еще: «Прекрасней цветущего сада Адни, возлюбленная, невеста» - буквы неглубоки, но красивы несмелой красотой юности, вечерней мечтой бутона о пышном цветении... И еще, и еще, дюжины имен, объединенных общим для всех них звучанием вытянутой в прошлое струны: здесь были... были, любили, пахали землю, строили города, пасли овец, рожали детей, верили, что будут жить вечно, и все же писали свои имена на камне, чтобы столетия спустя другие люди читали эти наивные строки, отрываясь, как и те, кто писал их, от пашен, стад и возлюбленных. Имя на камне – вот и все, что от них осталось: от буйного во хмелю, но в остальном славного парня Ракиела и его развеселых, грубовато-добродушных товарищей, от красавицы Адни с глазами, как миндальные зерна, от мужей и жен, от людей и от исполинов. Кто-то дожил до почтенных лет и почил в мире, утомившись днями; кто-то погиб от стрелы или палицы, в первый и последний раз не успев нанести удар первым; и сотням, тысячам людей довелось испытать, как уныло бредет к небу душа, которой не стало вдруг места во вдоволь напившемся водами Потопа теле.
«Иаред, торговец, благодарит небеса за благополучное возвращение и прибыльный торг»... Кто знает, может быть – по попустительству ли, по недосмотру ли Всевышнего, не столь важно – может быть, был еще кто-то, не вошедший в ковчег, но успевший вцепиться мертвой хваткой в вывороченный ревущим потоком ствол сикоморы. Или задумался некто, с чего бы вдруг совсем не богатому Ною строить нелепую трехъярусную плоскодонку из баснословно дорогого дерева гофер, ценимого за то, что не гниет даже в самой погибельной сырости? Задумался, прикинул расходы, присвистнул: ну ничего себе! – а когда бродил без сна по промозглой последней ночи, свинцово-серой от заглушенного тяжелыми тучами полнолуния, заметил несколько выброшенных за ненадобностью брусьев дорогого дерева, и от их бесстыдной восковой бледности родилось предчувствие беды: уж если такой голодранец, как Ной, разбазаривает драгоценный материал, как рухлядь, то он или совсем обезумел от своего благочестия, клянусь Азазелом, или... что «или», додумать побоялся, но на всякий случай оттащил выброшенное домой и до утра скреплял, как умел, неровные обрезки железными гвоздями, скобами или просто веревками – и это спасло его от немедленной смерти в нахлынувших внезапно, как паралич, водах потопа. Может быть, ему удалось не сойти с ума, пока он болтался между двумя разверстыми безднами, изливающими воду на приговоренную к очищению от человеческой скверны землю, и не умереть с голоду, набивая желудок всем, что могло сойти за пищу: подгнившими плодами последнего урожая, всплывшими из затопленных закромов на поверхность, зерновой шелухой, оторванными от одежды кусками раскисшей в воде кожи, сырым мясом упавшей от усталости птицы, а то и просто водой – уж в ней-то не было недостатка. Может быть, какое-нибудь милосердное течение вынесло его, ослабевшего, тощего, с рыхлой, едва не отваливающейся от костей кожей и пустыми глазами, к какой-нибудь возвышенности, меньше пострадавшей от Потопа или даже вовсе им не затронутой – ну не мог он длиться целый год, что бы там не говорил сам Ной, шагу не смевший ступить без Божьего указания; не за месяц же, честное слово, выросла та смоковница, передавшая Ною через голубку свой лист с пьянящим запахом свежей зелени и отрезвляющей горечью во вкусе! И может быть, это счастливчик все еще живет на том самом месте, где его нога впервые за много дней ощутила твердое – в непроглядном одиночестве, не зная, выжил ли еще кто-нибудь кроме него, да и не очень-то веря в это. А может быть, бродит по свету в надежде найти если не людей, то хотя бы тот камень, где давным-давно, еще в прежней жизни, вырезал свое имя – и не находит заветной скалы среди сотен ей подобных, затерянных в давно и бесповоротно изменившихся приметах земли.
«Сие есть закон обращения светил небесных, как оно происходит с каждым из них, по их именам и их вратам, по их господству и по их времени, записанный со слов и по указанию Стражей Неба». Легче шепота, тише сумерек, прозрачнее растревоженной ветром пыли крадутся от уха к уху, из уст в уста неверные слухи об утерянных тайнах. То лопата каменщика, вместо того, чтобы в очередной раз ужалить бозвольно распластанную землю, звонко скажет о встрече с кувшином чеканной меди. То ребенок похвастает старшему товарищу найденой на пустыре глиняной скорлупкой, обманчиво хрупкой с виду, с заметным, выпукло нанесенным мазком – то ли осколок узора, то ли обрывок слова, да такого пронзительно-чистого и глубокого цвета, какого не увидишь ни на чьей утвари в поселке. А то плуг откажется распахивать новый надел, обнаружив там старое кладбище – тогда на свет выворачивает россыпи костяного тлена, а вместе с ним – прекрасные до рези в глазах, до спазмов в горле украшения: золотые, серебряные, самоцветные, бесстыдно, завораживающе бесполезные, и оттого еще более притягательные. И до поздней ночи, пока беспокойная дремота не погасит огня липкими пальцами, не умолкает в домах даже не шепот – шорох, шелест губ, пересохших от упоительного прикосновения к сокрытому. Но даже сон не прогонит пришедшее из глубины прошлого наваждение – всю ночь спящий будет бродить извилистыми тропами чеканного рисунка, спотыкаться о груды самоцветов, которые превратятся в яркие глиняные черепки при первом прикосновении к ним, путаться в запястьях и ожерельях, как в заяц силках, пока ослепительный, как нагота, свет вожделенной тайны не обернется тусклым рассветом с опухшими глазами и досадой на измотавший монотонными повторениями ночной бред, так и не признавшийся, какие знания ушли, как вода, в землю, и не они ли были истинной причиной Потопа – ибо не в первый же раз карает Всевидящий человека за взятое им без спросу знание.
И как примириться потомкам тех, кто выжил, с тем, что в тот черный день жизнь пары нечистых была Всесильному дороже жизни человека? И кто поручится, что рано или поздно такая же судьба не постигнет теперешний род человеческий? Что, разве те, кто пересидел гнев Божий в трехъярусном ковчеге и те, кто родились после, лучше, добрее или праведнее утонувших? Полно... Признаемся, не кривя душой: мы – хуже. Те, прежние, смотрели на жизнь как на увлекательную игру со сложными, иногда жестокими и не до конца понятными правилами, игру, в которой нет и не может быть другого судьи, кроме самих играющих. Они ощупью выбирали между злом и добром, считая ожоги непременной принадлежностью игры и не жалея ни себя, ни тех, кому по небрежности сами наносили увечья. Решая, что будет им любо, а что ненавистно, они руководствовались то житейской разумностью, то стремлением к удобству, то ленью, то мимолетной прихотью, но никогда – страхом наказания. Существование Всесильного Творца всего сущего для тех, к кому Он ни разу не обращался, было сродни существованию края земли для убежденных домоседов – общим местом, в равной степени очевидным и бесполезным, потому что слишком далеким от повседневности знанием; для не имевших закона пустым звуком были и праведность, и беззаконие. Если поступок приносил удовольствие или выгоду, его называли похвальным, если он приносил боль или потери, его порицали, и что им было за дело до какого-то далекого, безмолвного Бога, оценивающего их свободные пути собственною, ему одному известною мерою, коль скоро Он ни словом, ни делом не вмешивается в их чистосердечные злодейства? Они были свободны в выборе, но неискушены и несведущи, и скатываясь все глубже в беззаконие, безумие и насилие, искренне полагали, что творят добро. Они были злы и беспечны; мы – злы и осторожны. Зло для нас не отвратительно, а всего лишь запретно, и мы терпеливо выжидаем, когда же отвернется Всевидящий, чтобы тайком предаваться пороку, остро наслаждаясь не столько им самим, сколько собственной дерзостью. Рабская подлая радость ослушания обрекает нас на стремление к злу тем сильнее, чем страшнее обещаное за него наказание.
И пока висит над человеческим родом ежечасная угроза гибели, до тех пор будет продолжаться эта игра с огнем и водой гнева Господня, игра без возможности выиграть, ставкой в которой – жизнь всякой плоти. Игра – заблаговременная месть творения Творцу за собственную беззащитность перед Его произволом, за утопленную веру в свободу, за то, что когда-нибудь натравленные его яростью хляби снова не оставят от погибших ни имен, ни памяти – ничего, кроме глины и камня!
Ничего, кроме знаков на глине и камне...
«И первым выходит великое светило по имени Солнце, имеющее выход в восточных вратах неба...»
Правда, для этого Он должен будет нарушить Им же поставленный завет с Ноем и семенем его. Но, положа руку на сердце, кто посмеет укорить его в вероломстве? Те, кого Ему будет угодно спасти в этот раз?! Даже когда потускнеет радость от собственного спасения, даже когда утихнет скорбь по любимым грешникам – никогда не забудут выжившие, кому они обязаны жизнью; всегда будут помнить, что только по Его милости все еще могут дышать, и что в Его власти в любую минуту лишить их этого дара. И чтобы не гневить Дарующего Жизнь, они с радостью забудут все, что знали, и станут говорить о своих предшественниках, неясными словами нравоучительного мифа, допускающими любое толкование – словами, которыми Он пожелает нас удостоить!
Если только мы не оставим о себе свидетельства, способного пережить разрушение – слово, закованное в камень или в обожженную глину.
«Его окружность как окружность неба, и оно совершенно наполнено блистающим и согревающим огнем...»
Только не окажется ли этот труд напрасным? Как смогут потомки прочесть написанное, если даже не будут знать, где им искать окаменевшие отголоски слов и имен? А между тем Всевышний пишет дела свои звездами в небе ночи и заветы свои – радугой в исхлестанных молнией до смертной бледности тучах, чтобы каждый живущий их видел, лишь оторвав взгляд от земли. Сколько же человек должны будут стать друг другу на плечи, чтобы дать верхнему дотянуться рукой до голубого пергамента, которым обтянут небесный свод, и как долго простоит такая башня – достаточно ли, чтобы успеть написать на нем все до последней буквы?
Башня, сложенная из кирпича и камня, простоит вечно.
С широким, глубоко врытым в землю основанием из прочнейшего камня, главой достигающая небес, с кирпичными стенами, окрашенными снаружи в цвета радуги, внутри же покрытыми письменами снизу доверху, заполненная скрижалями и свитками, эта башня выстоит против огня и ветра, её не поглотит ни вода, ни песок. Сколько бы раз не просеивал Всемогущий свои творения сквозь сито гнева, скольких бы неугодных не возвратил он в землю: проклятых – проклятой, вопиющих к небу от ужаса – вопиющей к небу от перенесенных беззаконий, одного Ему не уничтожить – имени, которое сделают себе погибшие, и памяти о себе, которую они захотят оставить. На каждом камне напишут имя, на каждом свитке – деяние. И уже не каприз Всесильного, но каждый прожитый человеком день напишет слова, которыми будут вспоминать его тогда, когда не останется даже тех, кто захотел бы благословлять его или проклинать за содеянное.
«Колесницы, в которых оно поднимается, гонит ветер.»
Да, каждый приложит руку свою к Башне, оставив на ней свое имя. Но и Башня коснется каждого – равно молодого и старого, сильного и слабого, раба и господина, поступка и намерения – напоминая, что отныне сам Бог не в силах извести того, чему они станут причиной – ни смеха, ни стона, ни голоса ликования, ни горестного вопля. Стены из сращенных смолою кирпичей надежно сберегут свидетельство о каждом, чтобы потом их могли прочесть как на земле, так и на небе. Рядом с каждым дыханием встанет тень от Башни, вопрошая: что оставишь ты по себе, до того как смерть заберет тебя в безмолвие и недвижность? И замрет на полпути сжатая злобой длань, и неразумное слово не слетит с языка, задумавшись над ответом.
И тогда вспомнит человек, как на нем, бывшем тогда еще податливой горстью праха, запечатлел Господь свой образ и обжег духом Своим, дабы творение не утратило его вовеки. И уразумеет каждый, что как сын с отцом навеки связаны узами крови, так же неразрывно связаны Бог с человеком, сколько бы обид и горечи не стояло между ними. И когда последний кирпич упрется в подножие неба и выйдет человек к престолу Господню – тогда закончится то, что началось как борьба, объятием прощения и любви, примиряющим друг с другом Творца и его творение, Всесильного – с дерзновенным, мудрого – с мятущимся. Залогом свободы, символом равенства и обетованием любви станет нам эта Башня.
Только станет ли? Не останется ли она только мечтой, как и многое другое, что носил я своей груди, пока не умирало оно бесплодным под тяжестью вялых слов и сомнений? Даже если удастся мне словом зажечь соплеменников и оторвать от забот о стадах и семьях ради великого дела – кто осудит их, если вскоре оставят они печи и заступы, утомившись кто голодом, кто тяжестью труда, а кто и тоской по близким? Начать и довести до конца строительство, что продлится не год и не два – для этого нужно много мудрости и еще больше власти. Собрать для работы писцов и каменотесов, поваров и носильщиков, поставить печи для обжига и чаны для смолы, сделать так, чтобы каждый выполнял порученное ему и получал за это положенную награду – кто способен свершить такое?
Кто, кроме Нимрода, правителя Аккада и Сеннаара?
Нимрода, плевавшего на все на свете, кроме собственного могущества и не заботящегося ни о чем, кроме своей славы.
Скоро, уже очень скоро долина Сеннаарская станет тесной для потомков колена Хамова, сына Ноя. Уже сейчас все больше рассеиваются они по земле в поисках лучших мест для сева и выпаса. Как удержать Нимроду растущее племя под своею десницей, как сделать себе имя перед растущим могуществом соседей: Мицраима и Ханаана?
Что удержит народ от рассеяния лучше, чем строительство Башни? И что прославит имя Нимрода вернее, чем она же?
Сегодня же будет у Каинама возможность рассказать своему покровителю, какая мысль посетила сегодня его, скудоумного раба мудрейшего Нимрода, достойнейшего из сыновей Хуша. И совсем уж немного времени понадобится царю, чтобы вполне оценить, какие выгоды сулит ему строительство башни – потому-то и властвует Нимрод, а не кто-то другой, что теперешний правитель крепок не только мышцею, но и разумом. А значит, очень скоро застонет земля от тысячи заступов, и тяжелые камни с глухим стуком лягут в нанесенные Сеннаарской пустоши раны, готовые принять на себя всю тяжесть будущей лестницы к чертогам Создателя, о которой сам Нимрод – вот потеха! – будет думать, что строит её ради собственной славы.
Возможно, - подумалось вдруг Каинаму, - что камень придется брать из этой скалы, что навела его на мысль о Башне. Жалко немного, но что же – разве не падает в землю зерно, чтобы умереть и возродиться в целом колосе отборных зерен? Надо только успеть переписать на пергамент начертанные на ней слова; видно, так поразило певца тайн Господних открывшееся ему знание, так спешил он передать его более долговечному хранителю, что забыл написать рядом свое имя; забыл или не успел – кто сейчас скажет.
«И первый ветер, называющийся восточным, несет разрушение, сухость, зной и гибель»

(продолжение следует)


"... берем картину мироздания и тупо смотрим, что к чему. " (с)
Маски, бусинки и пр.
Ответить с цитированием
  (#2) Старый
Аринка Аринка вне форума
участник
 
Аватар для Аринка
 
Сообщений: 2,503
Регистрация: 01.06.2011
Адрес: Mainz
По умолчанию 23.03.2013, 22:33

Огромная просьба к тем, кто всё-таки осилил эти многабукафф: отпишитесь в теме или в личку, стоит ли постить остальное. Там еще процентов на тридцать больше, чем уже размещенное.
Данке шен заранее.


"... берем картину мироздания и тупо смотрим, что к чему. " (с)
Маски, бусинки и пр.
Ответить с цитированием
  (#3) Старый
Александр Юровский Александр Юровский вне форума
участник
 
Аватар для Александр Юровский
 
Сообщений: 1,600
Регистрация: 24.04.2009
Адрес: Севастополь
По умолчанию 23.03.2013, 23:07

Написано очень красиво! Но также очень сложно. Хотя, возможно, я просто менее воспринимаю такой жанр и больше люблю краткость.
Публикуйте оставшуюся треть, интересно же дочитать!
Ответить с цитированием
  (#4) Старый
Елена 345 Елена 345 вне форума
участник
 
Аватар для Елена 345
 
Сообщений: 6,517
Регистрация: 13.07.2009
Адрес: Севастополь
По умолчанию 23.03.2013, 23:11

Насыщенная проза! Я почему-то сравниваю художественные тексты с тканью: бывает шелк, бывает ситец, рогожка... А это, как мне видится, это - парча!
Да, ждем продолжения...
Ответить с цитированием
  (#5) Старый
Аринка Аринка вне форума
участник
 
Аватар для Аринка
 
Сообщений: 2,503
Регистрация: 01.06.2011
Адрес: Mainz
По умолчанию 24.03.2013, 14:38

В дверь постучали.

- Именем Семицветной Владычицы!!!

Каинам с тоскливой обреченностью отворил – беззубая пасть тьмы извергла двоих, одетых в черное. У каждого на поясе – по короткому мечу.
Вóроны. Нимродова стража.

Эти всегда одеваются в черное. И всегда приходят ночью, только ночью.
Быстро они… Нимрод не теряет времени.

Впрочем, чего он ждал? После того, как сегодня после вечернего молебна обе его жены публично, согласно закону, отреклись от мужа-безбожника, его арест был делом времени. В Сеннааре можно было избежать наказания за любой проступок, любое злодейство прощалось, если преступнику было чем оплатить собственную невиновность. Не было пощады только тем, кто открыто отказывался поклоняться новому идолу – им и их семьям. Тех, кто вовремя не отрекался от домочадцев, сохранивших если не Бога, то хотя бы человека в себе и не боявшихся противопоставить себя Семицветной, ждала незавидная участь рабов на самых тяжелых работах великого строительства – участь столь же жалкая, сколь и недолгая: в глиняных карьерах и кипящем зловонии смоляных котлов долго не живут. И они отрекались. Отрекались торопливо и истово, часто с согласия самого бунтаря; предавали, приговаривая тем самым к смерти, не всегда из злобы или зависти, и не от особого преклонения перед новоявленным божеством, а просто чтобы уцелеть.

- Нимрод велит тебе явится к нему завтра, после полуденной молитвы. Слава Владычице! – и вышли вон, назад в чрево ночи.

Покружились над обреченным смерти и улетели прочь.

До ложа Каинам не дошел – доплыл: ноги двигались не волею тела, а какою-то смутной памятью о ходьбе, памятью, не имеющей более подтверждения ежеминутным чувством. Добрался ощупью и рухнул, забился в темный угол, как давно, в детстве – эти тени не тронут, они пройдут стороной, только не надо на них смотреть, не смотреть, не смотреть, не смотреть....

Боже, как хочется жить!

Царь повелел явиться завтра, после полуденного молебна. Не тотчас, не поутру – после молебна. Именно в полдень, когда отзвучат славословия Семицветной, на площади казнят осужденных. Нимрод ждет его после – значит, ему позволено прожить еще завтрашний день.

Жить, любой ценой, что угодно, только бы жить, прошу тебя, Нимрод, как подачки, как милостыни – оставь мне жизнь! Возьми что хочешь – ведь твоя стража не зарубила меня прямо на пороге, не уволокла в подземелье башни, куда бросают приговоренных к смерти, значит есть у бывшего певца еще что-то, на что можно купить еще несколько лет жизни; на что ты польстишься, царь?! Семью ты окончательно отнял сегодня. Еще раньше ты отнял мой голос – вот уже много лет, как я не сложил ни строчки, а последним моим творением были гимны твоему отвратительному демону, будь он проклят, будь я проклят, что не понял, кого я славлю! А что не молчу, что брызжу порою сгустками яда напополам с кровью в тебя и твою Владычицу, так то от стыда, от невыносимой мысли, что в том, что сейчас творится, есть изрядная доля моей вины, и моя тогдашняя молодость и восторженная наивность – не оправдание. Но я замолчу, я буду нем, только бы жить, пусть каждый прожитый день плюнет мне в лицо, я не посмею уклониться, не посмею закрыть глаза ладонью, только оставь мне жизнь, Нимрод, только скажи, что еще осталось такого у твоего бывшего певца, на что он может обменять свою жизнь?

Что, кроме нескольких лет старости и тихой, безвестной смерти?

Это ведь так немного, мой царь, то, о чем я прошу тебя: прожить еще несколько лет, одиноких, безрадостных, скудных, и тихо угаснуть; умереть в одиночестве и безвестности – смейся же, царь: вот певец, который не желает славы, видел ли ты такое?! Это последнее благо, которое может подарить мне жизнь – умереть, не воя от ужаса, не извиваясь в руках палачей, не умоляя тебя о пощаде до последней минуты, до последнего вздоха. Я видел, я помню, так умер мой брат – он до последнего надеялся, верил в твое великодушие, его силком оторвали от твоих сандалий, которые он упоенно целовал, его тащили к лобному месту, а он славил Нимрода; я не выдержал, я ушел, я не видел его казни, я только слышал, как его крик: «Слава Нимроду!» перешел в вопль, в котором уже не было ничего человеческого. Я не хочу умереть, как он, не хочу, не хочу, не хочу!!!

А еще, мой царь, где-то в глубине души, глубже страха, глубже надежды – я не верю в твое милосердие.

Я все-таки неплохо знаю тебя, Нимрод – слишком долго я служил тебе, и однажды я понял: у тебя в груди вместо сердца весы, где на одной чаше – твоя власть, а на другой – все, что может сделать ее тяжелее или легче. Тебе неведома жалость, и это внушает страх – но стократ страшнее то, что в тебе нет даже ненависти. Даже в гневе ты помнишь цену каждого слова, каждого жеста, каждой жизни, и никогда не истратишь лишнего – но и не постоишь за ценой. И еще я чувствую, что моя жизнь уже была тобою взвешена, и никакие мольбы, никакие мои слова не в силах изменить приговора. Не думаю, что ты позвал меня затем, чтобы осыпать милостями – последнее время я не давал тебе повода быть мною довольным, скажем прямо. Теперь, поразмыслив, я почти уверен, что ты решил отнять у меня последнее, чем я еще владею – мою жизнь и мою тихую смерть. Но тебе недостаточно было убить меня без шума, как клопа – нет, тебе понадобилось устроить какое-нибудь отвратительное зрелище из моей казни, тебе нужен твой бывший певец, бессвязно лепечущий покаянные слова и рыдающий от страха при виде своего обезображенного отражения в вороновом мече. Думаю, для того ты и послал ко мне свою стражу этой ночью – чтобы я попытался бежать и чтобы твои стражники, которых ты наверняка расставил у каждой тропы, приволокли меня за бороду, изваляв в пыли и репейниках, и швырнули к твоим ногам на потеху толпе. Прости, Нимрод, но на этот раз я не доставлю тебе этого удовольствия. Мой царь желает меня видеть? Что ж, я с благодарностью принимаю приглашение. Теперь, когда пала надежда, эта шаткая опора рассудка, ничто не загораживает путь великолепному безумию, которое говорит: «Умереть завтра или жить вечно – в сущности, одно и то же, и тот лишь богат, кто не боится истратить последнее. Тебе отпущен последний день жизни; велика ли потеря, если он закончится часом раньше?» И под его негромкий говор мне открывается неведомая доселе свобода – свобода падения в глубокую пропасть; и даже если оно принесет мне гибель в смертных обьятиях с твердой почвой – ибо прах я и в прах возвращусь, да хоть бы и так! – но последние секунды моей обесцененной жизни я все же проведу в полете! С этим безумием я проведу эту ночь, и оно возвратит мне голос и нашепчет слова, которые я швырну тебе завтра в лицо, Нимрод, и которые останутся вечно саднить тебе сердце, чтобы ты до конца своих дней был обречен сожалеть, что не сумел многократно казнить меня за каждое из этих слов. Как там было, Каинам: «Умрем достойно, пусть смерть стыдится обильной жатвы среди героев». - это тоже твои слова; вот и пришла пора применить к себе некогда сказанное тобою.

Боже, как давно это было...

(продолжение следует)


"... берем картину мироздания и тупо смотрим, что к чему. " (с)
Маски, бусинки и пр.
Ответить с цитированием
  (#6) Старый
Аринка Аринка вне форума
участник
 
Аватар для Аринка
 
Сообщений: 2,503
Регистрация: 01.06.2011
Адрес: Mainz
По умолчанию 24.03.2013, 16:25

Цитата:
Сообщение от ГалинаКа Посмотреть сообщение
Аринка-а!! не томите! Ждем продолжения. Очень интересно.
Вредничаю:
-Да чё его ждать, и так понятно, каким керосином дело пахнет
Надо же интригу поддерживать.


"... берем картину мироздания и тупо смотрим, что к чему. " (с)
Маски, бусинки и пр.
Ответить с цитированием
  (#7) Старый
Анастас Анастас вне форума
участник
 
Аватар для Анастас
 
Сообщений: 3,109
Регистрация: 02.02.2013
Адрес: С-Петербург
По умолчанию 24.03.2013, 16:27

Ну а где продолжение-то?
Мне вообще нравится такая проза. Не телеграфные обрывки, коими сейчас принято обмениваться в Иннете, а сочный, причудливо живущий и дышащий стиль. А то уже и забыли, что предложения бывают сложносочинённые и сложноподчинённые - каждое со своей структурой, густо насыщенное образами, тропами и неожиданными метафорами (чего стоят "осколки света" в глазах, "весы сердца" и др!). Звучание букв на камне (м.б. лучше - клинописи?) неуловимо переходит в несобственно прямую речь и внутренний монолог, крик "слава Нимроду!" - в предсмертный вопль. И весь этот почти постмодернистский фоноцентризм разворачивается в каком-то метаисторическом пространстве.
Но если Семицветная Владычица - это намёк на Инанну, то, вероятно, I раннединстический (2750-2650).
Ответить с цитированием
  (#8) Старый
Аринка Аринка вне форума
участник
 
Аватар для Аринка
 
Сообщений: 2,503
Регистрация: 01.06.2011
Адрес: Mainz
По умолчанию 24.03.2013, 16:47

Цитата:
Сообщение от Анастас Посмотреть сообщение
И весь этот почти постмодернистский фоноцентризм разворачивается в каком-то метаисторическом пространстве.
"Ик.... Переведи!"
(с) "Москва слезам не верит"

Нет, ну по тому, что перед этим написано, я поняла, что меня вообще-то похвалили. Но всё равно - в нашей деревне и словей-то таких отродясь не слыхали!
Нет, Инанна - это сильно позже.


"... берем картину мироздания и тупо смотрим, что к чему. " (с)
Маски, бусинки и пр.
Ответить с цитированием
  (#9) Старый
Анастас Анастас вне форума
участник
 
Аватар для Анастас
 
Сообщений: 3,109
Регистрация: 02.02.2013
Адрес: С-Петербург
По умолчанию 24.03.2013, 16:56

Цитата:
Сообщение от Аринка Посмотреть сообщение
Нет, ну по тому, что перед этим написано, я поняла, что меня вообще-то похвалили. Но всё равно - в нашей деревне и словей-то таких отродясь не слыхали!
Шутить изволите: ****ц не деревня, а римская крепость. Фоноцентризм в постмодернизме (напр. у Деррида) - передача логоса бытия через голос. Но если вы это неосознанно делаете - ещё и лучше.
Цитата:
Нет, Инанна - это сильно позже.
Да почему же? Гильгамеш ведь был любимцем Инанны (как раз после Потопа). Но Нимрод, как общий предок аккадцев и шумеров - это действительно период Эль-Убейд (4900-3500).
Ладно, молчу. Надеюсь, вечером прочту, чем всё закончилось.
Ответить с цитированием
  (#10) Старый
Елена 345 Елена 345 вне форума
участник
 
Аватар для Елена 345
 
Сообщений: 6,517
Регистрация: 13.07.2009
Адрес: Севастополь
По умолчанию 24.03.2013, 19:23

Цитата:
Сообщение от Анастас Посмотреть сообщение
... Надеюсь, вечером прочту, чем всё закончилось.
Кто знает, может, еще увидите "окончание следует"...
Ответить с цитированием
  (#11) Старый
Аринка Аринка вне форума
участник
 
Аватар для Аринка
 
Сообщений: 2,503
Регистрация: 01.06.2011
Адрес: Mainz
По умолчанию 24.03.2013, 20:17

На улице привычно пахло горелым – как будто все женщины разом вдруг разучились стряпать. Каинаму порой казалось, что этот запах ходит за ним с рождения, им пропиталось все: стены, утварь, одежды, и даже слова, которые он слышал вокруг себя, все больше попахивали, как подгоревшее мясо. Конечно, так было не всегда, потому что какой-то дальний закуток его памяти всегда беспокоил его напоминанием, что когда-то давно воздух был свободен от этой тошнотворно-сладкой вони: его матушка готовила великолепное баранье жаркое, упокой опальный Господь её душу; но это было так давно, что те времена можно смело назвать незапамятными. В этом же дальнем закутке ютилась назойливая мысль, говорившая время от времени: «И в этом тоже виноват он, Нимрод, этот смрад – тоже его рук дело!» - эта мысль почему-то пугала немолодого уже Каинама, и он по привычке прятал ее подальше, как и все, что его тревожило; в конце концов, в Нимродовом царстве найдется кое-что и похуже подгоревшей пищи. А это всего лишь запах, уговаривал он себя, петляя между пустыми в этот час домами, просто запах, который усиливается по мере того, как башня, это семицветное исчадие царского властолюбия, приближаясь, всей своей тяжестью ложится тебе на плечи; запах, к которому примешиваются сначала тонкие нити сухого жара, словно от раскаленного железа, а потом – испарения столпившихся на площади человеческих тел, разгоряченных зноем и робким, густо замешанным на похоти любопытством. Всего лишь запах, продолжал твердить Каинам, дыша жирной копотью и безглазым ужасом, исходящим из середины площади, от невысокого – значительно ниже стоящей неподалеку Башни – и так же выложенного разноцветным кирпичом постамента с вмурованным посередине столбом с цепями, вокруг которого все еще то лениво разгорались, то затухали языки пламени, пресыщенно облизывая багрово-черную плоть, обнаженную местами до костей, до провалов черепа, давно уже неживую, но все еще сохраняющую зачем-то человеческий облик; это просто запах, бездумно бормотал певец, в оцепенении не решаясь отвести глаза, всего лишь запах. Тот самый, которым осквернена вся долина Сеннаарская, который липко сочится то ли с лобного места, то ли из самой Башни и из соседствующих с ней царских палат, все и вся покрывающий ложью, словно коростой, проникающий в малейшую щель и разьедающий сердца и стены страхом – разумеется, во славу Семицветной!

- ... обязан человек своим избавлением от постыдного и жалкого удела игрушки в руках жестокого, капризного Бога-творца, - властного вида жрец в многоцветном, как стены святилища, облачении авторитетно и веско отмеривал слова подобострастным слушателям. - Одна Семицветная, единственная из ангельской свиты Творца прониклась любовью к Перволюдям, она одна не побоялась пойти наперекор тогдашнему своему повелителю и принести человеку плод с дерева познания, чтобы открылись их глаза и стали они как боги, знающие добро и зло. Когда же разгневанный Творец изгнал их из райского сада, одна Семицветная последовала за ними, чтобы оберегать их от опасностей, подстерегавших их на проклятой Извечным Врагом земле. Она научила людей и сеянию злаков, и срезыванию корней, и наблюдению неба, и обжигу глины. Узнав о готовящемся потопе, которым Извечный Враг, не дождавшись гибели человеков от созданных Им же ядовитых растений и хищных зверей, задумал погубить все живое, Она научила верного ей Ноя, как построить ковчег, в котором он спасся от вод. Во все времена Семицветная была для человека щитом от козней жестокого и своевольного Создателя. Но ныне! – ныне близится великое свершение! Близок час, когда воздвигнутая нами Башня достигнет небесного свода, когда нога человека вновь ступит в сады Эдема, и сам Враг со всей своей ангельской ратью, со стражами и серафимами не сможет сдержать нашу победную поступь! Тогда зачитает Владычица имена верных, что высечены на стенах Башни, и приведет нас к Древу Жизни, чтобы вкусили мы от него и стали наконец совершенно как боги – бессмертными, мудрыми и всемогущими. Слава Семицветной Владычице!

- Слава! – Каинам вздрогнул: так неожиданна была эта нерассуждающая слаженность крика, в котором затерялось, утонуло его собственное маленькое молчание. – Слава!! – радостные, не знающие сомнений и страха глаза вокруг, вдохновенные лица, мужские и женские, молодые и старые, сотни – как одно, поглощенные созерцанием чего-то, недоступного Каинаму, и не замечающие, как их покрывает чернота от оседающей на них копоти - Слава!!!

- Изрекающий же хулу на Владычицу и первейшего из её слуг – Нимрода, царя и первосвященника, не строящий Башни, призывающий имя Врага – готовит вам, свободным, рабскую участь, отдаляет злокозненно Великое Восхождение к небу! Да не будет у вас для него ни жалости, ни снисхождения! Царь отнимет его жизнь, имени его не останется для вечности! Слава Владычице!

- Слава! – снова зазвучало вокруг. – Слава!! – отражалось от обеих твердей, пока люди расходились снова работать, каждый на определенное ему место. – Слава!!! – возвращалось эхом к певцу, что потерянно стоял посреди площади и отрешенно смотрел на черные тени, слишком длинные для полудня, слишком быстро – быстрее, чем солнце – пересекавшие площадь.

- Нимрод ждет тебя, почтеннейший.


(окончание следует)


"... берем картину мироздания и тупо смотрим, что к чему. " (с)
Маски, бусинки и пр.
Ответить с цитированием
  (#12) Старый
Аринка Аринка вне форума
участник
 
Аватар для Аринка
 
Сообщений: 2,503
Регистрация: 01.06.2011
Адрес: Mainz
По умолчанию 24.03.2013, 20:44

Дык... аз, многогрешная, и буду автор


"... берем картину мироздания и тупо смотрим, что к чему. " (с)
Маски, бусинки и пр.
Ответить с цитированием
  (#13) Старый
Елена 345 Елена 345 вне форума
участник
 
Аватар для Елена 345
 
Сообщений: 6,517
Регистрация: 13.07.2009
Адрес: Севастополь
По умолчанию 24.03.2013, 22:03

Цитата:
Сообщение от ГалинаКа Посмотреть сообщение
... Жаль, что уже окончание.
Пишите еще!
Ну, если мы будем себя хорошо вести, Аринка, возможно, пороется в своем сундучке и найдет для нас еще что-нибудь...
Ответить с цитированием
  (#14) Старый
Анастас Анастас вне форума
участник
 
Аватар для Анастас
 
Сообщений: 3,109
Регистрация: 02.02.2013
Адрес: С-Петербург
По умолчанию 24.03.2013, 22:27

Цитата:
Сообщение от Елена 345 Посмотреть сообщение
Кто знает, может, еще увидите "окончание следует"...
Ну, как в воду глядели!
Я, впрочем, тоже прав: это - постмодернизм. (Потому что запах, который пронизывает даже слова и образы, это - смешение перцептивного и эмотивно-логосного уровней - полное обрушение семиосферы).
Ответить с цитированием
  (#15) Старый
Аринка Аринка вне форума
участник
 
Аватар для Аринка
 
Сообщений: 2,503
Регистрация: 01.06.2011
Адрес: Mainz
По умолчанию 24.03.2013, 23:02

Цитата:
Сообщение от Елена 345 Посмотреть сообщение
Ну, если мы будем себя хорошо вести, Аринка, возможно, пороется в своем сундучке и найдет для нас еще что-нибудь...
А пускай Анастас не обзывается!
А то я испугаюсь и сбегу. С окончанием истории

На случай, если Елена все-таки не сумеет одолеть Анастаса:
- Да правы Вы, правы! Только не по ушам! И не тапком! И не меня!


"... берем картину мироздания и тупо смотрим, что к чему. " (с)
Маски, бусинки и пр.
Ответить с цитированием
  (#16) Старый
Анастас Анастас вне форума
участник
 
Аватар для Анастас
 
Сообщений: 3,109
Регистрация: 02.02.2013
Адрес: С-Петербург
По умолчанию 24.03.2013, 23:06

Цитата:
Сообщение от Аринка Посмотреть сообщение
А пускай Анастас не обзывается!
А то я испугаюсь и сбегу...
Всё - зарекаюсь вас анализировать (в сторону: все девчонки - ябеды).
Ответить с цитированием
  (#17) Старый
Елена 345 Елена 345 вне форума
участник
 
Аватар для Елена 345
 
Сообщений: 6,517
Регистрация: 13.07.2009
Адрес: Севастополь
По умолчанию 24.03.2013, 23:18

Да где ж мне Анастаса одолеть?
У него вон какой арсенал! А у меня что? Ситец да рогожка...
Ответить с цитированием
  (#18) Старый
Аринка Аринка вне форума
участник
 
Аватар для Аринка
 
Сообщений: 2,503
Регистрация: 01.06.2011
Адрес: Mainz
По умолчанию 24.03.2013, 23:53

- Да пребудет с тобою рука Семицветной, любезнейший мой Каинам! - холеные щеки Нимрода расплылись в радушной улыбке. Каинам молчал. Не отвечать же, как полагается: «Слава Владычице!», право слово. – Ты как раз вовремя, я вот-вот собирался обедать. Эй, там! – правитель трижды хлопнул в ладоши, - пошевеливайтесь, твари ползучие! Царь голоден.

- Чувствуешь запах? – Нимрод с наслаждением втянул ноздрями воздух. – Как бы ты назвал его, а, певец?

- Да, чувствую, - ответил Каинам. – Запах смерти.

Нимрод в ответ недовольно поморщился.

- Плохо, певец, очень плохо. Высокопарно, беспомощно, а главное – неверно. Ну сам посуди, разве смерть – отвратительная штука сама по себе, согласись - разве может быть у нее такой запах?! Такой, - он на мгновение запнулся, подбирая слова, - такой пьянящий, будоражащий... такой живой, будь я проклят! – Слово «живой» он произнес с особым, сладострастным нажимом; одновременно с этой тирадой его желудок издал в знак согласия булькающий звук. – Вот видишь, - благодушно улыбнулся Нимрод, – ничего не могу с собой поделать; этот запах будит во мне просто волчий аппетит.

- Ты чудовище, - сказал Каинам.

- Ну что ты, друг мой, Семицветная с тобой, какое я чудовище? - Нимрод был бы само радушие, если бы не его обычный бесстрастно-цепкий взгляд. Его глаза никогда не менялись – ни разу на его, Каинама, памяти. Лицо царя могло принимать любое, самое медовое или самое неистовое выражение, он мог осыпать милостями или метать громы и молнии, но глаза всегда были теми же – зеленовато-серыми, колючими и цепкими, как репейник. - Чудовищ измысливают люди, когда от невежества, когда от избытка праздной мудрости. Я же всего лишь скромный правитель великого царства и смиреннейший из слуг Всевидящей, по мере своих слабых сил старающийся исполнять её волю.

- Ну наконец-то! – это слугам, торопливо подающим на стол. – Как раз вовремя, чтобы не дать царю и его досточтимому гостю подохнуть с голоду, клянусь покрывалом Владычицы! Угощайся, любезнейший Каинам. – уже спокойнее, искусно пропуская легкий след досады на нерасторопность слуг в общий гостеприимный тон.
Каинам хотел было отказаться, но волнения прошлой ночи и лишения последних полуголодных лет дали о себе знать – от запахов пищи ноги подкашивались, и страх упасть в голодный обморок взял верх над гордостью. Все, что он смог себя заставить – не набивать рот слишком поспешно. И не разговаривать излишне почтительно.

- Догадываешься, зачем я тебя позвал? – спросил Нимрод, оторвав зубами кусок жареного на вертеле барашка.

- Решил попрощаться перед тем, как отсечь мне голову? Не думал, что ты сентиментален, мой царь.

В ответ Нимрод со скорбным упреком покачал головой.

- Нет, вы, стихотворцы, все же удивительный народ. Уметь единым взглядом проникнуть за край небесной тверди, в десятке слов, как в пригорошне, уместить всего человека, и еще в двух десятках – все остальное мироздание, хозяйничать в прошлых и грядущих веках, как в собственной кладовой, и при этом годами – годами! – не замечать, что творится у тебя под носом – для этого нужен особый дар! А всего удивительнее то, что эта куриная, чтоб мне сдохнуть, слепота нимало не мешает вам слыть провидцами и знатоками человеческой души! – Нимрод перевел дух. – Да станет тебе наконец известно, милейший мой Каинам, что в хранимом владычицей Сеннааре давно уже не казнят с пролитием крови! Костер или удавка – намного лучший способ покарать преступника, так решила Семицветная и, правду сказать, таково и мое мнение. Согласись, друг мой, что горящий в пламени враг – зрелище значительно более волнующее, чем умирающий в мгновение ока от железа. Волнующее, и в тоже время успокаивающее: ведь пока смотришь, как мучительно умирает другой, сам ты в безопасности – ведь благодаря его огромной вине твои мелкие грешки не привлекли внимания царя, этого всевидящего ока Владычицы, и остались безнаказанными; а стоя на площади среди таких же счастливцев, не натворишь ничего предосудительного. Вдумайся только, Каинам: самой своею смертью преступник приносит пользу во искупление своего проступка – это ли не утешительно! Не говоря уже о том, что я вынужден был избрать такой способ казни как единственный, отвечающий моим целям не только как царя, но и как слуги Семицветной.

- Вам виднее, тебе и твоей семицветной, - Каинам раздраженно пожал плечами. – Только настоящим сластолюбцам дано смаковать столь тонкие различия убийства. У меня вкусы более грубые, и по мне так конец все равно один – от меча или от огня.

- Увы, друг мой, но наше с тобой мнение на сей счет не стоит обглоданной кости. Твой Бог полагает иначе и мне приходится с ним считаться.

- Что ты хочешь этим сказать?

- «Я взыщу вашу кровь, в которой жизнь ваша, от всякого зверя, взыщу душу человека от руки человека, от руки брата его; проливающий кровь человека – кровь его прольется...» - размеренно, сквозь зубы процедил Нимрод. – Это Его слова, не мои и даже не Семицветной. Это для Него имеет значение, как именно отнять у человека жизнь. А значит, и нам не стоит об этом забывать, не так ли, достопочтенный Каинам?

- Ты лжешь, Нимрод, и ты сам это знаешь! Бог запрещает отнимать жизнь у человека, и неужели ты рассчитываешь, что кровь убитых тобой и по твоему приказу не станет вопить к небу лишь оттого, что осталась стынуть в их жилах?

- Что я слышу, Каинам? Ты берешь на себя смелость говорить, что твой бог сказал совсем не то, что думал? Или может быть, ты хочешь указывать богу, какими словами ему следует обьясняться с человеком?! Еще немного, и ты, чего доброго, начнешь поносить и сами заповеди! Берегись, певец, ты рискуешь прогневить всех на свете богов, а в твоем положении это более чем нежелательно.

Каинам рассмеялся – делано, хрипло.

- Кажется, это мне изменяет слух. Годами – ты совершенно прав, мой царь, именно годами – многочисленные тобою же натасканные служители Семицветной по нескольку раз на дню возвещают уже совсем близкое свержение старого, немощного Творца с его небесного престола – и вдруг я узнаю, что Нимрод – Нимрод, посмевший бросить вызов Всевышнему! Нимрод, устами которого говорит Семицветная! – исправно чтит Его заповеди!!! Видит Бог, впору усомниться в собственном рассудке!

- Ну почему, - тягостно вздохнул Нимрод, - почему мне постоянно приходится обьяснять тебе очевидное? Нимрод, трепещущий перед Творцом – право же, большей нелепицы не придумаешь! Просто я отдаю себе отчет в том, пролитая мною кровь каким-то пока что непонятным мне образом делает меня более уязвимым перед Царем Мира – он все еще остается царем, нравится мне это или нет. А раз есть способ добиться того, чего я хочу – разделаться с моими врагами – и при этом самому не бояться возмездия, почему бы этого не сделать? Или ты думал, что я начну войну, не обезопасив себя и свое войско насколько возможно? Да, да, Каинам, то что сейчас происходит – это война между Нимродом и Богом, война, которую я ему обьявил и которую я веду силами рожденных после Потопа! Потому я и говорю им, что противник дряхл, немощен и вот-вот падет – а как ты иначе представляешь себе нападающее войско?! Страх перед врагом изредка помогает выстоять в обороне, но никогда – в нападении. Мне же при этом приходится сохранять ясную голову и знать о враге как можно больше, и будь я проклят, если среди вас, людей, рождался когда-нибудь более вьедливый толкователь слова божия, чем я сам!

- Я вижу, ты не только прилежный толкователь воли божией, о мудрейший, - язвительно отпарировал певец, - но еще и великий храбрец. Потрясать кулаками и вопить, что готов сражаться, зная при этом, что противник велик настолько, что вряд ли снизойдет до того, чтобы принять вызов – воистину, для этого нужно незаурядное мужество. Еще не скоро будет достроена башня, не скоро человек шагнет с её вершины на небесную твердь и предстанет перед лицом Всесильного – ходят слухи, что последние годы башня растет не так быстро, как вначале. Так что можно как ни в чем не бывало наслаждаться славой героя и продолжать свою пожизненную битву за небеса – но только на словах, и не забывать при этом делать все возможное, чтобы как можно дольше оставаться незаметным для врага. Видит Бог, более изощренной военной хитрости и придумать нельзя.

- Кажется, ты не так уж наивен – для стихоплета, конечно, - задумчиво и почти с уважением заметил царь. Что ж, в одном ты прав: битва за небеса – дело неблизкое. Понимаю, с твоей точки зрения мне следовало бы задрать над головой обнаженный меч и ринуться в бой, очертя голову – тогда ты бы смог на досуге нацарапать с десяток душещипательных строк о том, как погибают герои в смертельной битве. Увы, певец, приходится быть трусом – я хочу победить, а не погибнуть смертью храбрых. А как прикажешь побеждать, если твои воины трепещут даже перед тенью врага? Нет, друг мой, как это ни обидно, но приходится признавать – рано еще штурмовать небеса.

- Что ты говоришь! Там, на площади, мне показалось, что стоит только отдать приказ – да что приказ, взмаха рукой хватило бы – и эта толпа , не раздумывая, понеслась бы брать приступом чертог Господень, становясь друг другу на плечи, лишь бы достигнуть вожделенных высот!

- Вы ж посмотрите, показалось ему! – фыркнул Нимрод. – Вот в этом и есть разница между нами: ты довольствуешься тем, что тебе кажется, а мне приходится знать! И я знаю, что все они вояки в полдень перед башней, когда пьянеют, надсаживая глотки в общем крике и не слыша собственного голоса. А спроси его, когда он сидит за вечерней трапезой среди своих заплывших жиром жен и золотушных сопляков: кто есть Всевышний, Творец земной и небесной тверди – и ты услышишь, как он ответит тебе, отведя глаза: он велик! Велик и ужасен, скажет тебе недавний храбрец, понижая голос то ли от страха, то ли от хрипоты в надорванном горле. И до тех пор, пока ребенок в темноте, женщина в родовых муках и мужчина в шаге от верной смерти поминают имя Бога – не видать мне победы, как своих ушей! Для этого я и строю башню – не только как лестницу в небо, но и как разящий клинок, приближающийся к глотке врага с каждым кирпичом, положенным в её стены! И поэтому каждый житель моего царства должен внести свой вклад в строительство и знать, что даже один-единственный кирпич, положенный им в общую кладку, есть отречение от Бога. Он и не заметит, как вместе с башней из разноцветного киприча вырастет такая же в его сердце и как в нем Всевышний из господина превратится в надоеливого приживалу, а позже – в редкого и нежеланного гостя. И когда бессильный и загнанный Бог не найдет более прибежища ни в одном сердце, когда само его имя станут произносить только в насмешку над бормотанием выжившей из ума старухи, тогда я скажу моему народу – настал час, теперь ничто не в силах остановить вашего победоносного шествия, небо пусто, скажу я им, так пойдем же и возьмем то, что принадлежит нам по праву – вперед, во славу Семицветной!

- Ты кое-что забыл, мой царь, - вполголоса, не поднимая глаз проговорил Каинам. – Ты забыл, что никто иной как Творец вдохнул в человека живую душу, что человек по сути своей есть Его подобие – пусть трижды несовершенное, слабое и порочное, но все же подобие. Возможно, ты считаешь ничтожной эту малость – дыхание Всесильного, охватившее плоть, как зажженный гончаром огонь обнимает глиняный слепок, но этой печати духа Господня самому Богу не под силу стереть с обличья своего последнего творения – куда уж тебе! И пока человек не вернется в прах, пока его плоть носит частицу Его дыхания – свое бремя, но и свои же крылья – до тех пор не перестанет в нем томиться и искать выхода неизбывное стремление подобия к первообразу, к ни разу не испытанной, но предвосхищаемой полноте бытия, которую даст лишь слияние с духом Божиим. Поэтому продолжай – укрепляй свое царство, множь беззакония, попирай святыни; все равно сквозь груды навороченной тобою лжи будет звенеть воспоминание о давно утраченном, но все же бывшем – бывшем, слышишь, ты, а значит, снова возможном! – блаженстве беспрепятственно слышать глас Божий и в любое время предстать перед ним, не стыдясь ни телесной, ни душевной обнаженности!

- Нет, ты все-таки неподражаем! – Нимрод в запале хлопнул руками по ляжкам. - Так легко, почти не задумываясь, находить такие великие слова: печать духа Господня, утраченное блаженство, тяга подобия к прообразу – да я едва не прослезился, пока ты тут разглагольствовал! И ведь что удивительно, Каинам – ты совершенно прав! Будь я проклят, если посмею оспорить хоть единое слово из сказанного тобой; но почему бы тебе хоть раз, шутки ради, не задуматься о том, что они на самом деле значат?! Память об утерянном рае, чтоб мне сдохнуть! – о, да, людям не уйти от этого родового проклятия, от этого ежечасного упрека в том, что давным-давно в их прародителе голос сердца прозвучал громче гласа Божия, и теперь все они, сыны Адама и дочери Евы, вынуждены искупать его грех, до смерти неся одно для всех наказание – свободу, поросшую терниями! И это твое стремление обрести былое единство с Всевышним на деле оборачивается судорожными поисками того, кто возьмет на себя смелость приказывать и кому можно будет безоглядно подчиниться. Я знаю, что ты сейчас скажешь, Каинам: дескать, не Бог ли, Творец всего сущего и владыка всякой жизни, достоин наибольшего поклонения и не является ли служение Ему, всевидящему и непогрешимому, наиболее похвальной добродетелью. Но, положа руку на сердце, что за радость человеку исполнять волю далекого, витающего в небесах Бога, которого толком никто и не видел? Все равно что женщине хранить верность мужу в долгой разлуке: ни удовольствия, ни благодарности, одно злое томление. Я не виню их, певец: так уж устроен человек, что не может долго смотреть на небо. Но стоит одному, устав от безучастного молчания небес, осознать свое подобие Богу как право на власть, стоит ему один раз явить это страшное право повелевать и карать, судить и самому оставаться выше любых земных законов, как тысячи сбегутся к нему, умоляя: верни нам утраченное блаженство; нам не под силу нести это скорбное бремя свободы, сними его с наших согнутых спин и подари взамен утешительное сознание своей правоты, что отвечает любым слезам и упрекам: «Я исполняю волю правителя», будь он царем, богом, идолом, да какая нам разница, только бы он взял на себя ответ за дела наших рук, только бы указал нам дорогу, а цель пути – к чему она нам, раз он её знает; а нам довольно просто дышать этим воздухом радостной покорности, этим божественным ароматом – и я снова спрашиваю тебя: ты слышишь запах, певец? Запах смерти, говоришь ты – нет, Каинам, это запах власти, и тот, кто хоть раз им дышал, не променяет его ни на что! Лучшие яства, изысканнейшие вина, баснословнейшие сокровища и прекраснейшие женщины – ничто по сравнению с этим запахом, дающим отпущение грехов и делающим жизнь простой и понятной, возвращая человеку блаженное, как райские кущи, неведение добра и зла. Тот же, кто взвалит на себя их груз ежедневного выбора, тот, чья воля станет им ответом на все вопросы – тот и станет им богом, и тщетно станет Творец всего сущего стучаться в их незамутненные страданием и сомнением души, в их наивно и истово всеведущие глаза: никто и не поймет, что там лепечет этот дряхлый старик с безумными глазами и связкой увядших молний в руке.

- Послушай, Нимрод, - глядя себе под ноги, проговорил певец, - а ты не боишься, что однажды истинный Бог устанет глядеть на твои беззакония и снова сметет с лица земли все живое, уж хотя бы для того, чтобы очистить самый воздух от столь любимого тобою смрада? К чему тогда будет твое могущество, к чему послушные, обманутые тобою народы, когда истина придет ко всем вам в грозном обличье неминуемой гибели?

- Нашел чем испугать, – царь пренебрежительно фыркнул. – Ну, во-первых, как бы Он ни разгневался, все равно он не станет истреблять абсолютно всех. Обязательно найдется какой-нибудь малахольный Ной, которого Всевышний непременно пожелает спасти с тем, чтобы после произвести от него новый народ. И можешь поверить мне на слово – я не совершу ошибки допотопного поколения, не отмахнусь беспечно от донесения верных соглядатаев о том, что какой-то помешанный строит ковчег посреди равнины. Уверяю тебя, певец – этот праведник расскажет мне все, что сообщил ему Бог в доверительной беседе под звездами; уж я об этом позабочусь. А когда придет срок, двери его убежища не закроются до тех пор, пока я с двумя десятками приближенных не войду в него. А там посмотрим, как будут развиваться события после того, как отбушует гнев Творца. Видишь ли, Каинам, твой бог слишком самоуверен, чтобы ставить свое клеймо на своих чудесах – он полагает, что его деяния столь велики, что приписать их кому-либо другому невозможно. Стоит ли говорить тебе, любезнейший мой стихоплет, что он заблуждается? Я еще не знаю, как я объясню моим соратникам то, что Он оказался не столь бессилен, как я им говорил: может быть, последним всплеском сил перед Его окончательной смертью, а может быть тем, что Семицветная отвратила от нас свой лик, опечаленная недостаточно ревностным служением ей – у меня еще будет время об этом подумать. Но в любом случае, мне хватит сил сплотить их снова вокруг себя и начать все заново – а там посмотрим, чья возьмет, кто выйдет победителем, твой бог или моя владычица; право же, никто не рискнет предсказать исход заранее, – и Нимрод откинулся на подушки, самодовольно улыбаясь.

Каинам молчал. Он бы и рад был возразить, но слова Нимрода, казалось, забили его душу какой-то давящей, клёклой апатией. Так бывало всегда – с Нимродом бесполезно, невозможно спорить. Он умеет произносить правильные, истинные по отдельности слова, складывая их в невообразимейшие кощунства – но тот, кто пытался ему возражать, неизбежно оказывался то глупцом, то богохульником, то просто безумцем. Когда-то, еще в молодости, Каинама даже восхищало это умение царя оборачивать каждое слово спорящего против него самого. Но теперь – теперь уже слишком поздно кого-то убеждать и что-то доказывать: не сегодня завтра его ждет лобное место, и у него слишком мало времени, да и сил, чтобы что-то менять, а одно только предсмертное раскаяние без возможности искупить грехи, исправив содеянное, слишком мало значит, чтобы им терзаться.

- Уходи, Каинам, - произнес царь.

Погруженный в себя, певец не сразу понял, что ему сказали. Услышал, посмотрел удивленно:

- Куда мне идти, Нимрод?

- Да куда хочешь, главное – подальше от этого города. Лучше вовсе за пределы Сенаара. Я отдам приказ – тебя везде беспрепятственно пропустят. Уходи, певец – у тебя нет семьи и почти никакого имущества, ты идешь быстрее царя, потому что тебе не приходится присваивать себе каждую пядь земли, которую он оставляет у себя за спиной. Ты еще успеешь найти себе место, где сможешь тихо и бесславно дожить свою старость. Но город ты должен покинуть до полуночи: после того, что вчера вытворили твои бабы на площади, тебе нельзя здесь оставаться, иначе мне придется тебя казнить. Поэтому – уходи.

Каинам слушал, не веря своим ушам. Смерть действительно прошла стороной, но что за подвох кроется за этим, какую еще изощренную каверзу этот внешне безобидный муж с ленивыми, кошачьими движениями и всегда трезвыми глазами?! Что это – очередной обман, жестокая шутка или… или, позор на мои седины, я снова чего-то не понял?

- Ты позволишь задать тебе последний вопрос, мой царь? – спросил Каинам. Нимрод молча кивнул – спрашивай. – Скажи, а разве не проще было бы просто меня казнить? Ты не боишься, что, покинув твое царство, я начну вредить тебе, стану кричать на всех улицах чужих поселений о твоих зверствах и твоей лжи? Или ты настолько привязан к воспоминаниям о славных деньках молодости, чтобы все же пойти на такой риск?

- Да кто их будет слушать, твои обличительные вопли? – снисходительно отмахнулся царь. – Думаешь, кого-то интересует обиженное брюзжание опального придворного стихоплета? А хоть бы и нашелся такой любопытный, которому до всего есть дело – да стоит ему узнать, что я отпустил тебя с миром, хотя мог и должен был казнить, и твои обвинения будут стоить не дороже комариного писка. Нет, Каинам, по здравому размышлению я вижу, что ты для меня не опасен. Впрочем, на те славные деньки, как ты их называешь, мне тоже наплевать. Видишь ли, любезнейший, дело в другом. Ты не поверишь, но я не волен решать, казнить тебя или нет. Семицветной угодно, чтобы ты жил – я не смею оспаривать её веление.

- Послушай, - Каинам взорвался, - а может, хватит, чуть что, корчить благостную рожу и стыдливо прикрывать свои действия тобою же сочиненным идолом? Побереги свои басни про какую-то там Семицветную для легковерных простаков на площади, а я, знаешь ли, уже староват для того, чтоб меня обращать в эту веру. Я-то знаю, что единственные твои повелители – твое собственное властолюбие и жестокость, поэтому тебе притворяться передо мной, будто ты чтишь хоть какого-то бога – право же, не стоит труда, я не оценю!

- Кажется, я перестал понимать твои речи, - процедил Нимрод, вставая с подушек; Каинам невольно встал вслед за ним. – Я прощаю тебе твою горячность – ты утомлен, взволнован и едва ли способен выбирать слова. Но утверждать, что Семицветная – лишь плод моего воображения, тогда как никто иной, как ты, говорил со мной от Её имени о постройке Башни – ну, знаешь, и ты еще имел наглость обвинять меня в лживости!

- Я?! С тобой?! От её имени?! Что ты несешь, Нимрод?!!! Я предложил тебе выстроить башню высотою до неба, чтоб возвеличить свое имя – не стану отрицать, это была моя роковая ошибка, за которую я всю жизнь расплачиваюсь, но обвинять меня в том, что я же измыслил этого проклятого идола для твоего вящего удобства – это уж слишком, мой царь!

- Постой, постой, - растерянно перебил его Нимрод, - ты хочешь сказать… Нет, это невероятно! – он расхохотался, - ты что же, действительно, нет, ты на самом деле Её не видел?! Потрясающе, провалиться мне со всеми потрохами! Ты, вдохновенный, взахлеб говорил о постройке Башни, ты писал о ней новые песни – но ни разу не удостоился созерцать пресветлый лик Владычицы! Клянусь покрывалом Семицветной, я ожидал чего угодно, но мысль, что ты ни сном, ни духом не знал, кто тебя вдохновляет, мне даже в голову не приходила. Нет, певец, мне так жаль, что ты скоро уйдешь – ты снова и снова меня поражаешь!

- Я не понимаю, – растерянно просипел певец.

- Конечно, ты не понимаешь, – каким-то странным, отрешенным голосом произнес Нимрод, и Каинаму стало жутко: вместо знакомых, серых с прозеленью глаз Нимрода на него по-змеиному завораживающе смотрела сама тьма. - Каким образом я могу тебе объяснить, что когда-то я слушал, как ты увлеченно живописал величественное строение, выложенное цветным кирпичом, которое сплотит вокруг себя моих соплеменников и которому будут удивляться все прочие народы земные, и думал: «А этот малый не так уж прост», а ночью, слегка захмелевший от выпитого и съеденного, нашел у себя в покоях женщину, облеченную в полупрозрачный покров цвета весенней радуги. Сперва я, слепец, принял было её за одну из младших дочерей Хама – ну, ты знаешь, из тех, темнокожих, которые даже сбросив одежды, не выглядят обнаженными. Но потом она обернулась, и я увидел её лик – он был темен, как полночь, и душераздирающе прекрасен, а из её огромных глаз струился такой нечеловеческий, обжигающий холодом свет, что я пал ниц перед той, с которой уже был готов обойтись, как с наложницей! И она заговорила со мной, и я мог бы поклясться, что этот голос исходил не от её губ, а из моего сердца. Она сказала: «Служи мне, и мышца твоя не узнает поражения, имя твое будет нести страх народам, и племена поклонятся тебе, если будешь мне верен». И я отвечал: «Вот, раб твой у ног твоих». И она приказала мне строить Башню, о которой ты говорил мне, и открыла мне и тайны человеческого сердца, и самый смысл власти – той самой власти, к которой я вожделел, даже еще не сознавая, зачем мне она. А теперь ты, не знающий Владычицы, привыкший вслепую искать цель и дорогу к цели, никогда не ведавший, какому божеству ты служишь, просишь у меня объяснений. - Нимрод помолчал немного и продолжил. - Знаешь, я все эти годы старался и не мог понять, как ты, подобно мне обладающий истинным бытием, смел поносить Дарительницу тайн и уклоняться от служения ей? Теперь-то я понял, что ты, несмотря на свой дар, ничем не лучше той тупоумной рабочей скотины, что с важным видом мычит заученные славословия Семицветной Владычице и горбатится на подсобных работах по возведению дела всей моей жизни – великой Башни, святилища и обители Пресветлой Госпожи. Правда, теперь мне непонятно другое – зачем Ей понадобилось оберегать твою кукольную жизнь? Но с другой стороны, кто я такой, чтобы судить о Её замыслах? Пути Семицветной пролегают змеиными тропами, сокрытыми даже от преданных Ей глаз. Поэтому просто уходи, Каинам, но уходи, не задерживаясь – тому, кто сам не спасает свою жизнь, не поможет сама Владычица.

И Каинам ушел. Время от времени царские стражи и соглядатаи докладывали Нимроду о том, что видели человека, отдаленно напоминавшего бывшего певца в безлюдных уголках его все растущего, как и Башня, царства. Потом донесения прекратились, ибо вскоре произошло событие, после которого всем стало не до изгнанника и его судьбы.

Однажды в полдень, посреди торжественного молебна по случаю возведения очередного яруса Башни, белесое небо хрустнуло, как яичная скорлупа, и люди узрели, как в реянии ангельских крыльев и гневном пении труб сходит на землю Истинный Бог, Владыка мира и Творец всего сущего. Ужаснулись, увидев его явление, но стократ сильнейший ужас ждал их впереди, после того, как срослись осколки небес за спиною Господа – когда из уст ближнего услышал каждый не известные с рожденья слова, но бессмысленные звуки и смысл сказанного потонул в хаосе чуждой речи.

Так окончилось строительство Башни. Настало другое время – время звать ближних, перекрикивая инородный гомон, и угадывать близость родства по внятности речи; время посыпать головы пеплом, каяться в отступничестве и клясться Всевышнему в верности, призывая имя Бога Живого.

И называть соседа иноверцем – ведь он называет Предвечного другим, чуждым именем.

(конец)


"... берем картину мироздания и тупо смотрим, что к чему. " (с)
Маски, бусинки и пр.
Ответить с цитированием
  (#19) Старый
Аринка Аринка вне форума
участник
 
Аватар для Аринка
 
Сообщений: 2,503
Регистрация: 01.06.2011
Адрес: Mainz
По умолчанию 24.03.2013, 23:55

Ну и необходимое послесловие. Дисклеймер, будь он неладен.

Текст со всех сторон в копирайтах. Тыринг для личного пользования дозволен, он же с целью тиражирования - тока с согласия аффтара, c'est moi. При перепечатке просьба делать ссыль на истошник, c'est ici, и вообще ставить аффтара, то есть опять же меня, в известность, не забыв сказать доброе слово.

При написании ни с какими аккадо-шумерскими источниками я не сверялась, поэтому все совпадения и аллюзии случайны. Немного только пошалила с книгой Еноха (апокриф такой).

Все наезды и ябеды в адрес Анастаса носят исключительно шутейный и братолюбивый характер.

Всем читателям, осилившим многабукафф и поддержавшим меня морально, хочу сказать огромное моё человеческое и авторской СПАСИБО


"... берем картину мироздания и тупо смотрим, что к чему. " (с)
Маски, бусинки и пр.

Последний раз редактировалось Аринка; 25.03.2013 в 00:04.
Ответить с цитированием
  (#20) Старый
Елена 345 Елена 345 вне форума
участник
 
Аватар для Елена 345
 
Сообщений: 6,517
Регистрация: 13.07.2009
Адрес: Севастополь
По умолчанию 25.03.2013, 02:27

Сильно.. Впечатление сильное...
Спасибо огромное и - хочется еще!
Ответить с цитированием
  (#21) Старый
Аринка Аринка вне форума
участник
 
Аватар для Аринка
 
Сообщений: 2,503
Регистрация: 01.06.2011
Адрес: Mainz
По умолчанию 25.03.2013, 11:52

Ненасытные!
Я, может быть, вообще собиралась эту штуку растянуть дня на четыре: по кусочку за вечер.
Так что пока - перерыв. На инвентаризацию сундука со сказками


"... берем картину мироздания и тупо смотрим, что к чему. " (с)
Маски, бусинки и пр.
Ответить с цитированием
  (#22) Старый
Ирина76 Ирина76 вне форума
участник
 
Сообщений: 568
Регистрация: 19.12.2010
По умолчанию 25.03.2013, 14:29

хорошо написано. Спасибо, Аринка!

Анастас, я не знаю, что это (может, и постмодернизм )))))), а может, и нет) - но классно. Читала на одном дыхании!


[I][B]Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистину Христос, Сын Бога живаго... [/B][/I]
Ответить с цитированием
  (#23) Старый
Виталий Тян Виталий Тян вне форума
участник
 
Аватар для Виталий Тян
 
Сообщений: 4,701
Регистрация: 30.09.2009
Адрес: Корея, Сеул
По умолчанию 18.05.2015, 15:19

Цитата:
Сообщение от Аринка Посмотреть сообщение
Огромная просьба к тем, кто всё-таки осилил эти многабукафф: отпишитесь в теме или в личку, стоит ли постить остальное. Там еще процентов на тридцать больше, чем уже размещенное.
Данке шен заранее.
Арина, вы всё выложите чего людей мучаете?)) Ждём.
Ответить с цитированием
  (#24) Старый
Аринка Аринка вне форума
участник
 
Аватар для Аринка
 
Сообщений: 2,503
Регистрация: 01.06.2011
Адрес: Mainz
По умолчанию 18.05.2015, 15:46

Виталий, так уже. На первой странице. Пролистайте вниз, так куски выложены.


"... берем картину мироздания и тупо смотрим, что к чему. " (с)
Маски, бусинки и пр.
Ответить с цитированием
  (#25) Старый
Виталий Тян Виталий Тян вне форума
участник
 
Аватар для Виталий Тян
 
Сообщений: 4,701
Регистрация: 30.09.2009
Адрес: Корея, Сеул
По умолчанию 18.05.2015, 18:36

Цитата:
Сообщение от Аринка Посмотреть сообщение
Виталий, так уже. На первой странице. Пролистайте вниз, так куски выложены.

Простите великодушно, не увидел
Ответить с цитированием
Ответ
Опции темы
Опции просмотра

Ваши права в разделе
Вы не можете создавать новые темы
Вы не можете отвечать в темах
Вы не можете прикреплять вложения
Вы не можете редактировать свои сообщения

BB коды Вкл.
Смайлы Вкл.
[IMG] код Вкл.
HTML код Выкл.

Быстрый переход

Реклама:
Рейтинг@Mail.ru Храм Всемилостивого Спаса